Полководцы Древней Руси стр. 1042
потом Глеба, а кругом давился народ, напирал, и было столь страшное утеснение, что Мономах распорядился тут же метать в толпу мелкую монету и куски парчи; этим немного расчистили дорогу, шествие продолжалось.
Все шло хорошо до того часа, когда нужно было класть мощи на вечное захоронение.
Мономах предложил поставить их раки посреди церкви под серебряным теремом, Давыд и Олег желали похоронить святых в коморе, в боковом приделе, где когда-то намечал это сделать их отец — великий князь Святослав.
Острая распря началась здесь же, в церкви, в присутствии всего причта. Святославичи готовились к этому часу давно. В апреле 1113 года они не двинули свои дружины на Киев, лишь испугавшись широкого народного мятежа, охватившего многие города Руси. Потом было уже поздно: пришли половцы, и нужно было спасать у свои и чужие земли. Но их ненависть к Мономаху крепла: за долгие годы Владимир, отступив в прошлом но раз от киевского престола, все же нарушил лествицу Ярослава, сделал их изгоями, замкнул в пределах лишь своих черниговских земель. Теперь их сыновья, внуки и правнуки никогда законно не сядут на киевский стол.
Святославичи спорили так, будто от того, где положат мощи, зависят дальнейшие судьбы Русской земли.
Распалился и Мономах. Он долгими годами, десятилетиями давил в себе гнев и возмущение, ненависть и страх ради единства Русской земли, ради отца, ради детей, ради сестер, брата, ради самого ценного в его жизни — борьбы с половецкими набегами. И теперь, когда многое осталось позади, принесены такие жертвы и проделаны десятки боевых походов, когда Киев уже в его руках, нужно было снова тихо улыбаться, хитрить, ждать… ждать чего? Ему было уже шестьдесят! Его щеки пошли красными пятнами, и он гневно понизил голос, и тот, сошедший почти до шепота, задрожал от ярости. Стало ясно, что на этот раз Мономах не уступит.
Напряженно стояли рядом Мономаховы дружинники, схватившись за рукояти мечей, внимательно следя за
своими противниками.
Дело решил митрополит Никифор, предложивший кинуть жребий: церковь была против новой междоусобицы, которая могла обернуться неисчислимыми бедствиями для верхушки Русской земли.
Затихли спорящие стороны, поняв тайный призыв митрополита.
Выпал жребий Святославичей.
Эта последняя вспышка окончательно подорвала силы Олега. После пышных торжеств и пиров он вернулся в Чернигов к брату усталый и опустошенный и занемог.
1 августа он умер, а 2-го был погребен в Спасском соборе рядом с отцом — великим князем Святославом Ярославичем.
Весть о смерти Олега Мономах воспринял спокойно. Уже в Киеве было видно, что Олег не жилец — худой, сгорбленный, с серым лицом, он держался лишь своей неиссякаемой гордыней. Олег знал, и это знали все, что он оставался по старшинству первым русским князем, сыном великого князя, который правил в Киеве ранее Мономахова отца. Было видно, что в распрю около рак Бориса и Глеба он вложил последние душевные силы.
Теперь Олега нет, и с ним ушла в прошлое длинная пора привязанности и надежд, зависти и вражды, междоусобий и убийств, кажущегося смирения и неутоленной гордости.
Отныне, казалось, Черниговская земля была неопасна, а горячее заполошное племя Ольговичей он сумеет держать в узде; старший из них, Всеволод Ольгович, уже при жизни отца послушно ходил в походы по указке переяславского князя.