Библиотека

Полное собрание сочинений и писем в семнадцати томах. Том III. Повести. Том IV. Комедии стр. 1535

Размер шрифта
-
+
Тема

также: Вольф А. Хроника петербургских театров. Т. 1. СПб., 1877. С. 50). А. В. Никитенко, бывший на третьем представлении, отметил в дневнике 28 апреля 1836 г.: «Комедия Гоголя “Ревизор” наделала много шуму… Государь даже велел министрам ехать смотреть «Ревизора». Впереди меня, в креслах, сидели князь А. И. Чернышев и граф Е. Ф. Канкрин. Первый выражал свое полное удовольствие; второй только сказал: “Стоило ли ехать смотреть эту глупую фарсу”. Многие полагают, что правительство напрасно одобряет эту пьесу, в которой оно так жестоко порицается» (Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. М., 1955. С. 182).

Даже самые горячие поклонники Гоголя не вполне поняли смысл и значение комедии, большинство публики восприняло ее именно как фарс. При очевидной для всех удаче премьеры какое-то непонятное чувство недоумения и растерянности охватило артистов и зрителей. Характерно признание актера П. И. Григорьева, исполнявшего роль судьи Ляпкина-Тяпкина: «…эта пиэса пока для нас всех как будто какая-то загадка. В первое представление смеялись громко и много, поддерживали крепко, — надо будет ждать, как она оценится со временем всеми, а для нашего брата, актера, она

такое новое произведение, которое мы (может быть) еще не сумеем оценить с одного или двух раз» (Литературное наследство. Т. 58. М., 1952. С. 548). А. Я. Панаева (Головачева), дочь известного актера Александрийского театра Я. Г. Брянского, вспоминала: «…все участвующие артисты как-то потерялись; они чувствовали, что типы, выведенные Гоголем в пьесе, новы для них и что эту пьесу нельзя так играть, как они привыкли разыгрывать на сцене свои роли в переделанных на русские нравы французских водевилях» (Панаева А. Я. Воспоминания. М., 1972. С. 37).

Интересно свидетельство П. В. Анненкова, подметившего необычную реакцию зала на пьесу: «Уже после первого акта недоумение было написано на всех лицах (публика была избранная в полном смысле слова), словно никто не знал, как должно думать о картине, только что представленной. Недоумение это возрастало потом с каждым актом. Как будто находя успокоение в одном предположении, что дается фарс, большинство зрителей, выбитое из всех театральных ожиданий и привычек, остановилось на этом предположении с непоколебимой решимостью. Однако же в этом фарсе были черты и явления, исполненные такой жизненной истины, что раза два… раздавался общий смех. Совсем другое произошло в четвертом акте: смех по временам еще перелетал из конца залы в другой, но это был какой-то робкий смех, тотчас же и пропадавший; аплодисментов почти совсем не было; зато напряженное внимание, судорожное, усиленное следование за всеми оттенками пьесы, иногда мертвая тишина показывали, что дело, происходившее на сцене, страстно захватывало сердца зрителей» (Анненков П. В. Литературные воспоминания. С. 59–60).

Разительным контрастом с этим, казалось бы, несомненным успехом звучит горькое признание Гоголя: «…“Ревизор” сыгран — и у меня на душе так смутно, так странно… Я ожидал, я знал наперед, как пойдет дело, и при всем том чувство грустное и досаднотягостное облекло меня. Мое же создание мне показалось противно, дико и как будто вовсе не мое» («Отрывок из письма, писанного автором вскоре после первого представления “Ревизора” к одному литератору»).

Гоголь был, кажется, единственным, кто воспринял первую постановку «Ревизора» как провал. Несмотря на настойчивые просьбы А. С. Пушкина и М. С. Щепкина, он отказался от предполагавшегося участия

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.