Полосатый жираф Алик стр. 47
со скрытой завистью (так мне показалось).
Сырая Веранда вдруг шмыгнула носом и набыченно предупредила:
— Не вздумайте и меня обряжать в матросочки-беретики, я еще не выжила из ума…
— Ты можешь ходить в белом халате, — примирительно предложил Голован. — Будешь корабельным доктором.
Конечно, это была просто почетная должность: мы же ничем не болели, не обдирались, не расшибались. Вон, Локки с марсовой площадки хлопнулся — и хоть бы хны!
Веранда опять сделала губами «пфы». Но… вдруг улыбнулась. И поверх ее обвисшего цветастого платья появилась брезентовая сумка с красным крестом.
Веранда поглядела на Коптилку.
— А где твой Алик?
Коптилка сперва растерялся. Кажется, Веранда заговорила с
ним впервые за всю жизнь в этом звездном мире.
— Я… он в каюте. В моей… У него там специальная полка.
У нас у всех были отдельные каюты. Мы позаботились о своих удобствах. Однако, если мы не спали, почти все время проводили на палубе. Не уставали смотреть, как проносятся за корму звездные скопления Вселенной…
По очереди все несли вахту у штурвала. Кроме меня. Мое дело было следить за парусами. Но с ними не было хлопот. Ровный космический пассат дул с левого борта и еще чуть с кормы, реи были развернуты под углом к направлению хода корабля. Клипер мчался курсом крутой бакштаг левого галса.
Теперь корабль не сиял, как золотая драгоценность. От парусов шел неяркий свет медовых и янтарных тонов. Мачты и палуба были как свежее дерево, натертое воском. Палубные доски казались нагретыми солнцем. На них так хорошо было сидеть и лежать.
Голован придумал звездный компас — там были две стрелки. Одна все время показывала на Всемирную ось, а вторую Голован установил сам — в направлении нужного курса. Потому что иначе невозможно было понять: куда направлять клипер? Только рулевой нацелится бушпритом на какую-нибудь звезду, а она р-раз — и уже свистнула вдоль борта, исчезла за кормой.
Мы часто собирались кружком на носу, на полубаке, где лежали желтые, из светящегося волокна, бухты канатов. Коптилка обязательно появлялся с нашим любимым Аликом, прижимал его к матроске. Алик тоже был как бы в морской форме — в тельняшке… Доня приносил аккордеон. Он играл сочиненную здесь, на корабле, дурашливую песенку:
Волны хлещут о борта,
Мимо мчится красота.
Ветер дует в паруса.
Развевает волоса.
Под бушпритом — ягуар,
У него из носа пар.
Он глядит в морскую даль,
А в зубах его сандаль…
Никакого сандаля там не было, да и пара из носа тоже (и даль — не морская). И вообще полная белиберда. Но она веселила нас, и мы сочиняли куплет за куплетом. Такие стихи придумываются бесконечно.
Эй, не разевайте ртов,
Звезды мчатся вдоль бортов.
Зазеваешься — и вот
Полон звездами живот.
Аккабалдо дорогой,
Распрощались мы с тобой!
Как ты там живешь один,
Рыкко-балдо, бал-бал-дин!!
И был еще припев, его срифмовала Аленка:
Я уселась на полу
И кручу у ног юлу.
И жужжит моя юла,
Будто желтая пчела…
Это уж вроде бы совсем ни к селу, ни к городу. Во-первых, надо говорить не «на полу», а «на палубе». Во-вторых, при чем тут вообще юла-пчела? И все-таки мы весело голосили припев — он казался нам подходящим. «Пчела» — потому