Портрет кудесника в юности стр. 177
поубиваешь…
— А вот Маркса надо внимательнее читать! — вспылил наставник. — История, заруби на носу, всегда происходит дважды. Первый раз — в виде трагедии, второй раз — в виде фарша…
— Фарса… — дерзнул вмешаться кто-то.
— В старых изданиях так оно и было, — одобрительно кивнул Никодим. — Переводчик напутал. Потом исправили…
* * *К полудню ветхая облачность расползлась окончательно, солнышко малость потеплело, позолотело — и город из слюдяного стал фарфоровым.
Никодим Людской и Маркел Сотов проживали в одном районе, поэтому с занятий возвращались вместе. Снежок перестал, выпиленную лобзиком регалию можно было уже не прикрывать. Никодим шествовал, расправив грудь, и важно поглядывал, как силою чудотворного Ордена разрушаются мелкие бытовые заклятья, призванные хранить в целости кошельки, ширинки и узлы ботиночных шнурков.
Конечно, можно было бы закатать свидетельство народного доверия в пластик, но, как известно, любая синтетика непроницаема духовно. Иконки, например, потому и продают в запаянных пакетиках, чтобы святость раньше времени не выдохнулась.
Сухопарый Маркел Сотов шагал, ничего вокруг не замечая, и, как всегда в минуты напряжённой умственной деятельности, морщил не лоб, а нос.
— Не забивал, — ни с того ни с сего веско изрёк Никодим. — И завязывай давай. А то так, глядишь, и свихнуться недолго…
Застигнутый на мысли, Маркел вздрогнул. Сказано: «Всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже
прелюбодействовал с нею в сердце своём». На женщин Маркел Сотов был не особо падок, зато когда-то в отроческих мечтах тайно представлял себя великим футболистом — и вот теперь ломал задним числом голову: действительно ли забивал он голы бразильцам? В сердце-то своём — забивал…
— Я ж вроде ничего не говорил… — опомнился он наконец.
— А не думай так громко, — ворчливо отозвался Никодим.
— Ну ты прямо колдун… — с опасливым уважением пробормотал Маркел. — В мыслях читаешь…
Молодой лидер коммунистов-выкрестов скривился и сердито надвинул поглубже обеими руками чёрный армейский берет, делающий его слегка похожим на Че Гевару.
— Соображай, что говоришь! — одёрнул он. — Нашёл с кем равнять!
— Да я ж в хорошем смысле… Чудо же…
Никодим усмехнулся. Наивность оглашенных временами его удручала, временами приводила в умиление.
— То-то и оно, что чудо! Ты что же, думаешь, я по своей прихоти чудеса творю?
Несколько шагов заединщики одолели в молчании. Маркел страдальчески морщил нос.
— Ну вот сам смотри, — сжалился Никодим. — Колдун, он — кто? Человек без вертикали в голове. Одиночка и паразит трудового народа. А колдовство — это всегда своеволие и гордыня. Колдуешь — значит, обязательно кого-то обуваешь: либо людей, либо природу.
— А чудо?
— А чудо, Маркел, это воплощение воли народной. То есть той же стихии. Значит, природе оно не противоречит. Велел мне народ читать в сердцах — читаю. Расхочет — перестану. Аминь.
— Весь народ? — усомнился Маркел.
— Весь, — не допускающим возражений голосом приговорил Никодим. — Народ, запомни, это те, кто за нас.
— Так это тебе, выходит, ни вздохнуть, ни кашлянуть… — с сочувствием глядя на молодого лидера, молвил будущий комсобогомолец.
— А ты думал, легко? — хмыкнул тот. — Нет уж! Попал в вожди — о себе забудь. Теперь ты и народ — единое целое. Изволь делать только то, чего остальные хотят!
— А чего они хотят? — рискнул Маркел.
Никодим недоверчиво покосился на спутника.
— То есть как это — чего? — с недоумением переспросил он. — Того, чего хочет вождь. Я ж тебе говорю: единое целое…
* *