После развода. Один год спустя стр. 3
достоинством человека, который умеет ждать у дверей кабинета с резным стеклом. На нас летит запах холодной улицы и крахмальной рубашки. Он оборачивается, быстро, как будто провёл черту маркером:
— Там мои? — показывает на складной платок в моём пальто.
— Твои, — улыбаюсь. — Как и я.
Он смеётся глазами. Наклоняется — почти невидимо — касаясь щекой моей височной кости.
— Спасибо, — шепчет. — Что дождалась.
Ну что ты. Я не дождалась — я была рядом. Мы вместе. Мы — это и есть «дошли».
Возвращаемся в зал. Его усаживают за «стол президиума». Рядом — люди, чьи фамилии мы раньше произносили как географию: «центр», «совет», «управление». Они наклоняются к нему, говорят быстрыми кусочками: «комитет», «повестка», «финансирование», «наша позиция». Он отвечает так же — ровно, ясно. Я попиваю воду из тонкого пластикового стакана и вдруг вижу — у него дрожит указательный палец на блокноте. Самую каплю. Это его единственная выданная слабость за вечер. И я знаю: он волнуется не из-за формулировок. Он боится оступиться. Он всегда боится оступиться и не имеет права. Так он считает. И мне хочется положить руку ему на плечо и сказать старое, домашнее: «Ты человек, и я рядом. Ты дома и боятся нормально».
После официальной части начинается «приём». Слово смешное, а по сути — бутерброды в золочёных рамах. Девушки разносят канапе, чоканье бокалов похоже на звуки детской ксилофонии. Тимур ловко перемещается от группки к группке — как танцор по размеченному паркету: шаг, поворот, пауза. Я стою рядом, и меня представляют: «Виктория». «Супруга». «Опора». И это слово ровно ложится мне на ключицы: я действительно опора. Я люблю быть ею. Это — моя профессия по жизни.
— Ну что, — Лера подпрыгивает, — фото втроём?
Мы встаём у баннера. Фотограф ловит ракурс. Щёлк.
На снимке — трое. Девочка, у которой впереди сцены и съёмки. Мужчина, у которого впереди комитеты и встречи. И женщина, у которой впереди — выздоровление. Тоже работа, между прочим.
— Можно я потом заберу плакат? — спрашивает Лера у кого-то из организаторов. — Для дома.
— Зачем? — улыбаюсь.
— Для памяти. — Лера скатывает с моих плеч невидимую пылинку. — Это же наш вечер.
Наш — да.
Мы выходим на крыльцо. Вечер пахнет мокрым асфальтом и гудками такси. Люди курят, смеются, спорят, обещают перезвонить. Тимур на секунду останавливается, как будто слушает город. Его рука на моей — тёплая, уверенная.
— Поехали домой, девочки? — спрашивает он. — У нас теперь много дел.
— Поехали, — говорю я. — Я испеку шарлотку.
— И выложим фото, — добавляет Лера. — Пусть знают.
Мы садимся в машину. По радио передают новости — дежурная сводка, чуть вторя нашему вечеру. Машина везёт нас по проспекту, окна отражают гирлянды. Я откидываюсь в кресле, чувствую усталость в костях, как звук далёкого поезда. Но это правильная усталость, заслуженная. Мне хорошо. Я дотрагиваюсь до его плеча.
«Молодец» — хочу сказать, и не говорю. Он знает.
Он всегда всё знает, когда дело касается цели.
Я смотрю в тёмное стекло. Там отражаемся мы: трое, как маленькая партия в полном составе. Семья, у которой всё получается.