После развода. Один год спустя стр. 5
случайно включил режим «замедленно». Под ложечкой пусто, в ушах шумит. Я пытаюсь улыбнуться Марине — у неё расплывается лицо, как в воде.
— Вика? — чья-то рука под локтем.
— Я… минутку… — успеваю.
Ступаю назад — и проваливаюсь в мягкую тень.
Стекло бокала звенит где-то рядом, кто-то зовёт Тимура, кто-то говорит «положите ноги повыше». Пахнет хлоркой и жареным перцем. Лоб мокрый, ладони холодные. Я пытаюсь открыть глаза и не получается.
Последняя мысль — глупая и упрямая: «Не пугайся, Тимур. Я рядом».
И темнота, как выключенный экран.
***
Сначала — звук.
Писк, как у старого будильника. Шорох пакета. Чей-то быстрый шаг.иПотом — свет. Белый потолок. Лампа, как блин.
— Мам? — шепчет Лерка. — Мам, ты меня слышишь?
Поворачиваю голову, будто она гипсовая. Вижу её лицо — распухшие от слёз глаза, хвостик лезет из резинки. Рука у меня в её ладонях. Тёплая.
— Слышу, — получается хрипло. — Где мы?
— Больница, — говорит она и тут же прикусывает губу. — Всё нормально. Ты просто… упала.
Слева слышу голос Тимура. Не вижу — он где-то за изголовьем, говорит тихо, как в кабинете у начальника:
— Я здесь. Всё под контролем. Врачи хорошие. Не волнуйся.
Дверь открывается. Заходит врач — женщина лет сорока пяти, в синих штанах и белом халате. Следом — медсестра с планшетом.
— Виктория Ивановна, добрый день. Я дежурный онколог. Как самочувствие?
— Пить хочу, — прошу. Медсестра подносит стакан с трубочкой. Пью. Вода обычная, но вкус как будто металлический.
Врач присаживается рядом, руки спокойно сложены. Смотрит прямо, не увиливает.
— Вы потеряли сознание на празднике. «Скорая» привезла, мы сделали стандартные исследования. — Пауза. — У вас подтверждён рак молочной железы. Анализы и УЗИ показывают активный процесс. Нам нужно начинать лечение в ближайшее время.
Комната будто съезжает чуть вбок. Я киваю. Мне не впервые звучит «онкология» — мы ведь обследовались, бегали по кабинетам, «наблюдение». Я знала слово «опухоль», но часть меня надеялась, что это останется словом. Не осталось.
Лерка втягивает носом воздух. Тимур шагает ближе, появляется в поле зрения. Лицо собранное, без паники. Кивает врачу:
— Что делать?
— План такой, — спокойно говорит она. — Дополнительные снимки, биопсия для уточнения типа. Затем курс химиотерапии. Возможно установка порт-системы, чтобы не травмировать вены. Схему подберём по результатам. Лечиться будем в онкоцентре. Сегодня оставим вас под наблюдением, поставим капельницу, возьмём кровь.
Слова «химиотерапия» и «схема» ложатся рядом, как две тяжёлые книги на стол. Мне хочется спросить что-нибудь простое, чтобы вернуться в жизнь, где есть списки дел.
— Я… смогу работать? — спрашиваю вместо этого.
— В первые месяцы лучше снизить нагрузки. Побочки есть, но мы научим, как с ними справляться. Главное — не откладывать, — она говорит это мягко, без нажима «срочно-срочно», но ясно.
Лерка кивает, как в школе, когда записывает в тетрадь. Тимур сжимает мои пальцы:
— Мы всё организуем. Лечение, клинику, лекарства. Всё будет. Слышишь?
Слышу. И ещё слышу тишину между нами: как будто все трое осторожно наступаем на лед и проверяем, выдержит ли.
— У вас есть вопросы? — врач смотрит только на меня.
Есть. Тысяча. Но