Последняя из единорогов стр. 6
и разочарованная. Так тебе и надо, думала она. Глупо ждать от мотылька, что он признает тебя. Они только и знают, что стихи, да песни, да то, что услышали от кого-то. Побуждения у них самые добрые, но разумения никакого. Да и откуда ему взяться? Слишком быстро они умирают.
Мотылек, важно прогуливаясь по рогу, спел:
– Раз, два, три, хитрюга, – и вдруг закружился, голося: – Я не буду, Отчаянье, падаль, кормиться тобой, ты вот взгляни на этот одинокий путь. Ах, проклят тот, кто любит, – подозревая, любит так же сильно. Ты, кто греков всех милее, приходи сюда скорее с гневным воинством фантазий, коему лишь я владыка, и каковое поступит в продажу всего на три дня по даровым летним ценам. Люблю тебя, люблю, о ужас, ужас, ужас, сгинь, ведьма, сгинь, рассыпься, плохое же ты выбрала место, чтобы хромать, ох, ива, зеленая ива.
Голос его звенел в голове единорога, словно осыпь серебряных монет.
Мотылек сопровождал ее до конца этого гаснувшего дня, но когда солнце село и по небу поплыли розоватые рыбы, он спорхнул с рога и, повиснув перед ней в воздухе, воспитанно сообщил:
– Я должен сесть в поезд «А».
И единорог увидела нежные черные прожилки в его пронизанных светом облаков бархатных крыльях.
– Прощай, – сказала она, – надеюсь, ты еще услышишь много новых песен.
То было лучшее прощание с мотыльком, какое она сумела придумать. Однако мотылек не покинул единорога, но закружил над ее головой, приобретя в синем вечернем воздухе вид менее удалой и менее нервный.
– Лети же, – попросила она. – Слишком холодно уже для прогулок.
Но мотылек все медлил, мурлыча что-то себе под нос.
– Македонийцами мы кличем их коней, – рассеянно поведал он, а затем отчетливо произнес: – Единорог. На старофранцузском unicorne. На латыни unicornis. Буквально однорогий: unus – один, cornu – рог. Баснословное животное, похожее на лошадь с одним рогом. О, я и кок, и капитан, и штурман
брига «Нэнси». Тут кто-нибудь видел Келли?
Он радостно затрепетал в воздухе, и первые светляки заморгали вокруг в удивлении и серьезных сомнениях.
Единорог же, услышав свое имя наконец-то произнесенным, была ошеломлена и обрадована до того, что даже упоминание о лошади пропустила мимо ушей.
– О, так ты узнал меня! – вскричала она, и упоенный выдох ее отбросил мотылька футов на двадцать. Когда же он кое-как возвратился назад, единорог взмолилась: – Мотылек, если ты и вправду понял, кто я, скажи, не видел ли ты таких, как я, скажи, куда мне идти, чтобы найти их. Куда они подевались?
– Бабочка, бабочка, где же мой папочка? – пропел он в редеющем свете. – Кто сделался шутом, отмечен колпаком, а если ты дурак, заметно все и так. Ах, если б я мог стать моложе и впиться в этот рот!
Мотылек снова опустился на кончик рога, и единорог увидела, что бедняга дрожит.
– Прошу тебя, – сказала она. – Мне нужно знать лишь одно – есть ли где-нибудь в мире другие единороги. Скажи, мотылек, что подобные мне существуют, и я поверю тебе и возвращусь в мой лес. Я так давно ушла оттуда, а ведь обещала вернуться поскорее.
– Мчи грядою лунных гор, – начал мотылек, – мчи долиной тьмы и хлада… – Но вдруг остановился и