Пособник стр. 7
от своей стенографии.
Я смотрю на него:
— Что?!
— Без «ка» она сама бы все сожрала, — скалится он на меня. — А без «эр» одних бы мышей тебе носила.
Я недоуменно смотрю на него.
— Стыд и позор, — говорит он. — Маленькая такая зверушка, под землей живет, насекомых кушает. Неужели не понимаешь? — Он трясет головой: как, мол, можно быть таким тупицей. — Крот.
— Ну ты наплел, — говорю я.
Надеюсь, вид у меня при этом достаточно изумленный.
— Так это правда? — уязвленно спрашивает он.
— Что?
— Что у тебя в службе безопасности или еще где завелся крот и сливает тебе какой-то вкусный компромат.
Я качаю головой.
— Нет, — говорю я ему.
На его лице разочарование.
— Кто тебе сказал такую глупость? — спрашиваю. — Фрэнк, что ли?
Брови у него ползут вверх, рот округляется, он шумно вбирает воздух.
— Извини, Камерон, но я не могу раскрывать свои источники.
Я страдальчески закатываю глаза, и мы снова поворачиваемся к подводной лодке.
Вдали раздаются радостные возгласы — это одна из лодок демонстрантов прорывается сквозь кордон военных, уворачивается от полицейских катеров и, как комар, пытающийся укусить слона, врезается в скошенную черную корму «Авангарда» и по инерции накатывается на палубу; ее тут же снова отгоняют за оцепление. Телевизионная команда успевает снять эту сцену. Я ухмыляюсь, радуясь за демонстрантов. Через некоторое время мимо нас, наполняя воздух гулом, проскальзывает высокий серый корпус патрульного корабля «Оркни», следующего за огромной субмариной.
— Оркни, — задумчиво говорит Гарнет. — Оркни…
Я почти слышу, как работают его мозги: он пытается найти эффектный ход, чтобы перекинуть мостик между прибытием «Авангарда» и главной завтрашней новостью (должны опубликовать доклад комиссии о жестоком обращении с детьми в Оркни). Зная Гарнета, я не сомневаюсь, что связь моряков со скандалом почитай что установлена.
Я себе помалкиваю, а то еще воодушевится.
Он выбрасывает окурок. Возможно, неправильно истолковав этот жест, кто-то на корме «Оркни» машет нам. Иэн весело машет в ответ.
— Держите хер по ветру, ребятки! — выкрикивает он, но так, чтобы его никто, кроме меня, не услышал.
Он вполне доволен собой.
— Очень смешно, — говорю я, подходя к краю контейнера. — Как насчет кружечки пивка, когда эта бодяга кончится?
Я прыгаю на бочку из-под бензина, а потом — на землю.
— Уже уходишь? — говорит Иэн; затем добавляет: — Не. Фаслейнское начальство дает интервью, а потом я сразу в контору.
— Я тоже заеду на базу, — говорю я ему. — Увидимся там.
И, повернувшись, иду через пустырь к своей машине.
— Так ты не хочешь подать нам руку помоши, хамская ты эдинбургская скотина! — кричит он.
Я на ходу вскидываю руку:
— Пока!
Минуту спустя, выехав из деревни курсом на горловину пролива и далекую военно-морскую базу, я миную субмарину. В ярком солнечном свете подводная лодка выглядит странно, угрожающе-прекрасно — этакая черноватая блестящая дыра среди земли и воды. Я покачиваю головой. Двенадцать миллиардов фунтов стерлингов за то, чтобы стереть с лица земли, возможно, уже пустые ракетные шахты, а заодно спалить дотла несколько десятков миллионов русских мужчин, женщин, детей… но они нам больше уже не враги, а значит, то, что и прежде дурно попахивало (и было принципиально, по замыслу, бесполезным), теперь вообще становится неприемлемым, еще более пустой тратой средств и сил.
Я останавливаю машину на подъеме