Потерявшая сердце стр. 43
тоже на шепот, спросила: — А почему вы заговорили тише?
— Это тайна Глеба…
— Тайна? — широко раскрыла глаза Лиза. — И вы мне так просто выдали тайну брата?
— Это вышло само собой, — со стоном произнес он, сразу вспомнив все наставления Евлампии по поводу невоздержанности своего языка. Ему сделалось до того стыдно, что он едва не разревелся.
— Я тоже не умею хранить чужих тайн, — легко призналась Лиза и захихикала.
— Это правда? — У него сразу отлегло от сердца.
— Софьюшка частенько меня за это журит… Да бог с ними, с этими тайнами, — сделала она театральный жест, который выдал в ней юную кокетку. — О чем же, если это тоже не секрет, будет ваша трагедия?
— О любви… — Лицо Борисушки преступно зарделось.
— О любви к… девушке? — взволнованно уточнила Лиза, и щеки ее покрылись столь же красноречивым румянцем.
— О любви к… одной девушке, — едва шевеля губами, произнес маленький ловелас и, спохватившись, добавил: — И о любви к животным.
Лиза снова захихикала и сделала неожиданное признание:
— А я не всех животных люблю. У маменьки живет злой и противный попугай Потап. Он только и знает, что целыми днями себя нахваливает: «Потап Потапович Потапов — молодец!» А еще любит задирать всем юбки и кусать за икры. Ужасно больно!
Екатерина Петровна за все время обеда не произнесла ни слова и по-прежнему сидела с каменным лицом. Во-первых, она с равной неприязнью относилась к Медоксу и к Белозерскому, а во-вторых, беседа велась исключительно по-русски, а это она считала плебейством. К тому же Екатерина Петровна далеко не все понимала.
— Дорогая графиня, — наконец обратился к ней по-французски Медокс, — я приготовил для вас небольшой подарок.
Старику было хорошо известно, что, кроме религии, у графини есть еще одно страстное увлечение — птицы, и в особенности попугаи. В гостиной дома на Лубянке висел небольшой портрет юной Екатерины Петровны, сделанный каким-то заезжим австрийцем. Довольно миловидная девушка в ярко-красной шали держала на кончике пальца вытянутой руки зеленого попугая. Картина не отличалась высокими художественными достоинствами, но живописец умело польстил модели, и потому ее выставляли напоказ как свидетельство того, что некогда хозяйка дома была почти хороша собой. Сама она, к слову, была к своей внешности абсолютно равнодушна, полагая, что христианке иное отношение и не подобает, и картину не любила. «Вот маменька в юности не избегала красного цвета, — заметила как-то, глядя на этот портрет, модница Натали, — а нас заставляет рядиться в черные и серые тряпки. Ее попугаям дозволено больше, чем нам, ее дочерям!» Граф, помня о давнем увлечении супруги птицами, каждый год дарил ей на именины какую-нибудь экзотическую пернатую редкость. В доме была целая комната в виде клетки. Там жили птицы со всех концов света, от банальных канареек до редкостных колибри. Однако подлинными любимцами графини были все-таки попугаи. Избалованные хозяйкой, они беспрепятственно летали и разгуливали по всему дому, издевались над прислугой и домочадцами, доводя их порой до бешенства.
— Вот, примите от всего сердца. — Медокс снял с подоконника небольшую клетку, накрытую зеленым бархатом, и передал ее Екатерине Петровне.
Графиня приподняла покрывало и увидела парочку дремлющих неразлучников. Попугайчики сначала часто заморгали от света, а потом начали перебирать лапками на жердочке и низко кланяться, будто приветствуя новую хозяйку.