Повесть о хлорелле стр. 59
неужели каждый из них подвергать критике — противопоставлять другим свое частное мнение? Что стало бы с нашими учреждениями, если бы каждый вздумал хозяйничать в них? Ни отцу и никому другому не удастся толкнуть меня на путь беспринципности. Я прекрасно знаю, что хорошо и что плохо, что прилично и что непристойно, моя совесть не страдает от противоречий, потому что мне все ясно раз и навсегда.
Он говорил спокойно и вдумчиво, не позволяя себе резких жестов, насмешливых улыбок или вызывающего тона. Так говорит человек, вера которого сильна не доводами рассудка, а привычным повторением чужих идей, бесспорных тем, что не принято доказывать их справедливость.
— Ты говоришь, что в нашем городе и хорошее и дурное учитывается, однако же ты не стесняешься вступать в связи с замужними женщинами, совращать девушек и затем их бросать!
Только женщина способна так непоследовательно вести разговор, низвести серьезную беседу с нравственно-философских высот на землю. Всегда, когда сестра затрагивала этот круг вопросов, брат отделывался молчанием. Сейчас ему не хотелось ссориться с сестрой, и он укоризненно сказал:
— Ты напрасно об этом заговорила. Я никогда не отрицал, что у меня были связи и с замужними и с незамужними женщинами. Они любили меня, а я — никого из них. Моя ли вина, что мое сердце не склонно влюбляться?
Друзьям он говорил, что был некогда влюблен, и показывал портрет красивой девушки. История этой любви излагалась по-разному: не то возлюбленная умерла, не то уехала из города или вовсе не бывала здесь, а встретилась с ним на курорте… Только Юлия знала правду. Случайная знакомая подарила брату свою фотографию. Он хранил ее в бумажнике и, когда она истерлась, отдал в мастерскую увеличить. Случилось, что портрет в фотографии пропал, и ему дали другой. Ничуть не огорченный, он повесил фотографию у себя на стене.
— У тебя холодное и расчетливое сердце, — довольная тем, что может заставить его выслушать себя, продолжала сестра. — Ты любишь разогревать чужие чувства и спокойно наблюдать страдания своих жертв. Ты с девушками груб и несправедлив. Об одной из них ты мне сказал, что она напоминает тебе крякву. Кряква, говорил ты, целыми днями то щиплет траву, водяной мох, водоросли, то пропускает через клюв жидкий ил и, набив зоб ракушками, слизняками и червями, начинает ощипывать себя, разглаживать и напомаживать свои перья. Такова и девушка — она обжора и модница… Как можно так говорить? Откуда столько бездушия, в кого ты пошел? Звери и даже рыбы способны на большие чувства. Белорыбица, рассказывает Лев Яковлевич, поднимается по Волге до верховьев Камы и ее притоков — две с половиной тысячи километров следует будущий отец семейства за своей суженой и ничего в это время не ест. Лев Яковлевич прав — многим есть чему поучиться у белорыбицы…
Пример ли с белорыбицей или упоминание о прожорливой крякве лишили Петра свойственной ему сдержанности. Он холодно усмехнулся и резко бросил сестре:
— Я не спрашиваю тебя, как это случилось, что знакомство со Львом Яковлевичем преобразило тебя. Ты думаешь и рассуждаешь, как он, готова одобрить все, что бы он ни сделал, и совершенно утратила свое лицо. У тебя были спокойные и строгие движения, где они? Ты развязна и легкомысленна, словно выросла в лесу. Взгляни на себя,