Повести о Ветлугине стр. 25
— как Лиза срывалась с места, и через минуту до нас доносилась хроматическая гамма. Ступеньки деревянной лестницы звучали под ее быстрыми босыми пятками, как клавиши.
Потом гамма повторялась в обратном порядке, и уже в значительно более замедленном, почти похоронном темпе. То грузно поднималась к себе на второй этаж хозяйка.
Стихали наконец и эти посторонние надоедливые звуки.
Наш учитель географии садился на своего конька.
То был чудесный Конек-горбунок, уносивший седока в причудливый край, где над острыми зубцами торосов простирались складки северного сияния. И нам с Андреем оставлено было место на широком крупе сказочного конька, за спиной Петра Ариановича.
Подхваченные ветрами юго-западных румбов, мы мчались вперед, в неизведанное море, на северо-восток…
Думаю, что Петр Арианович испытывал удовольствие от наших посещений. Наверное, они были нужны ему.
Как-то он обронил слова, которые я тогда не понял: «Горькое одиночество ума и сердца». Много позже я узнал, что слова эти произнес Чернышевский.
Видимо, Петра Ариановича тянуло выговориться, помечтать вслух, поделиться планами. Быть может, он даже чувствовал себя смелее, увереннее, когда видел обращенные к нему разгоревшиеся мальчишеские лица и восторженно блестевшие глаза.
Как всё же одинок он был в нашем городе! Если не считать отмеченных выше полуофициальных визитов Фим Фимыча, то, насколько я знаю, у Петра Ариановича не бывал никто из сослуживцев. Достойных ли не находилось среди них, сам ли был чересчур горд и замкнут — не сумею сказать.
Порой его одолевали приступы злой хандры — если подолгу не получал писем от профессора, продолжавшего хлопотать в высоких инстанциях о разрешении экспедиции. Придя к Петру Ариановичу, мы заставали его расхаживающим из угла в угол и угрюмо бормочущим что-то себе под нос. Кроткая старушка, мать его, говорила с состраданием:
— Взял бы лучше, Петюнюшка, гитарку да сыграл бы нам… Оно бы от сердца и отлегло…
Петр Арианович послушно снимал со стены гитару и, присев на краешек дивана, принимался ее настраивать.
От низких аккордов сумерки в комнатах делались как бы еще плотнее, гуще. Лампы в этих случаях не зажигали.
Гитара, как известно, располагает к задумчивости. Мы с Андреем осторожно усаживались на стульях в уголке, Лиза (если была свободна) пристраивалась на низенькой скамеечке в ногах у старушки.
Пел Петр Арианович негромко и чуть медленнее, чем полагалось, в какой-то своей собственной, я бы сказал, задушевно-повествовательной манере. А песни пел по преимуществу грустные. Помню из них «Среди долины ровный», «Однозвучно гремит колокольчик», «Вырыта заступом яма глубокая».
Особенно нравилась нам песня про сокола, которого посадили на цепь.
Низко свесив голову, словно удрученный судьбой бедного крылатого пленника, Петр Арианович неторопливо, баском рассказывал под гитару:
На голом кургане,
В широкой степи,
Прикованный сокол
Сидит на цепи…
Кто же так отомстил соколу или наказал его? И за что? Столько лет томится он, бедный, среди степного приволья, под синим, бездонным, манящим, но недоступным небом!
— «Сидит он уж тысячу лет, — подтверждал Петр Арианович и мрачно заканчивал: — Всё нет ему воли… всё нет…»
Бережно прикрыл ладонью отверстие в деке гитары, а заключительный басовой аккорд еще звучит, замирая в тишине, и мы в молчании сидим, не шелохнемся по своим темным углам…
Но хандра проходила, Петр Арианович становился опять самим собой —