Повести о Ветлугине стр. 340
хлюпанье воды под ногами, окрики Тынты, который погоняет собак.
Небо постепенно стало затягиваться дымкой. Вода в промоинах потемнела, подернулась рябью. Потом солнце скрылось совсем.
В рассеянном свете, который словно бы отражался от льдин, замаячила гряда торосов. Они были еще грознее, еще выше, чем те, что мы преодолели вначале. Впечатление оцепеневшего прибоя! Будто разъяренные морские волны с силой ударились о берег — и вдруг застыли, замерли в последнем могучем усилии, со своими загибающимися пенистыми гребнями, с отдельными, отлетевшими далеко брызгами.
Мы приблизились к гряде и начали подъем. Приходилось двигаться зигзагом, протискиваясь в хаосе льдин, через узкие проходы, плечом подпирая сани, местами перетаскивая их на себе.
Собаки были измучены до того, что, вскарабкавшись на вершину гряды, отказались идти дальше. Они легли на лед, тяжело водя боками и умоляюще глядя на нас.
— Стоп! Ночевка! — сказал я охрипшим голосом.
Здесь, на ледяной горе, было относительно сухо. Разливанное море талой воды осталось внизу.
Облюбовав наиболее укромное местечко, защищенное от ветра, мы разбили палатку и установили антенну.
Я передал наше место на «Пятилетку». За день мы прошли — по одометру — двадцать один километр, то есть находились уже где-то вблизи цели, почти в самом центре «белого пятна». Но Земли Ветлугина видно не было.
— Туман мешает, — пожаловался я. — Видимость — триста — четыреста метров!
В свою очередь, капитан сообщил место корабля. Дрейф, по его словам, ускорялся.
— Из Москвы запрашивали о ходе санной экспедиций, — сказал он.
— Передайте: всё в порядке, через пять-шесть часов возобновим движение к Земле.
А пока я разговаривал с «Пятилеткой», расторопный Тынты уже успел распрячь уставших собак и хлопотливо разжигал примус. Андрей вытаскивал продовольствие из прорезиненного мешка. Меню нашего обеда: похлебка из пеммикана, галеты, какао, чай.
Но прежде чем приступить к роскошной трапезе, мы с наслаждением переоделись в сухую одежду. В мешках у нас был запасной комплект оленьих и суконных рубашек, кожаных брюк и тюленьих непромокаемых пимов. Свою отсыревшую меховую одежду мы развесили сушить на торчащих стоймя льдинах.
Просто невероятно, какое количество кружек — благо вода под боком — может выпить человек в такой обстановке и после такого похода! Наконец, чувствуя блаженную теплоту внутри, я со вздохом отвалился. Андрей продолжал громко прихлебывать горячий час. Где же Тынты? Я выглянул из палатки.
Наш каюр обходил собак, свернувшихся калачиком на льду, присаживался на корточки подле каждой из них, осматривал лапы. При этом он что-то бормотал. В ответ раздавалось слабое повизгивание, будто собаки жаловались на усталость, на холод, на промозглую сырость.
— Ну, как, Тынты?
Он выпрямился и озабоченно посмотрел на меня.
— Не очень хорошо, начальник. Собаки начали разбивать себе лапы.
Я кивнул. Еще на полпути к нашему лагерю, идя последним, я начал замечать следы крови на снегу. Проклятый фирн! Собаки резали себе лапы об эти крупные ледяные кристаллы, похожие на битое стекло. И ничего нельзя было с этим поделать. Собачьи чулки, которые применяются весной и осенью, сейчас размокли бы в воде и перестали бы держаться на лапах.
— И ели плохо, начальник.
Тынты взял на руки и перенес одну из собак в более сухое место. Она даже не пошевелилась.
— Это Фея. Видишь, охромела. И Вулкан из твоей упряжки тоже