Повести о Ветлугине стр. 355
плавучие льды.
Мы плыли с их «помощью» очень медленно.
Кончилось время, когда вахтенный командир бодро докладывал: «Ход — двенадцать узлов, товарищ начальник экспедиции!» С плавучими льдами корабль делал едва пять-шесть миль, и не в час, а в день!
Да, двигаться с пассатами было, наверное, веселей!
Но для нас и пять-шесть миль были хороши. Во всяком случае, мы двигались почти вдвое быстрее Текльтона, который побывал в этих местах за много лет до нас.
С той поры в Арктике произошли большие перемены.
Началось ее потепление. Дрейф льдов значительно' ускорился.
Мы прикинули с Андреем. Выходило, что если дрейф, будет продолжаться тем же темпом
и ничто не задержит нас, то через две недели «Пятилетка» очутится на самом пороге «белого пятна». Тут-то и потребуется от ледокола вся его мощь, чтобы вырваться из потока попутных льдин и напрямик, своим ходом, пробиваться внутрь «пятна», к таинственной земле-невидимке.
«Если ничто не задержит…» Но Восточно-Сибирское море не считалось с нашим графиком.
Следующий день отмечен записью в вахтенном журнале:
«В 4 часа ветер совершил поворот на 180 градусов и подул с северо-запада».
Некоторое время льды по инерции продолжали двигаться в прежнем направлении, но с каждым часом все медленнее. Мы с тревогой отмечали возрастающее падение дрейфа.
Однако в семнадцать тридцать снова задули попутные ветры, и вся неоглядная, изрезанная разводьями, искореженная сжатиями, с торчащими зубьями торосов ледяная пустыня возобновила свое прежнее торжественно медлительное движение на северо-запад.
Мне вспомнился жестяной чан, в котором под трескотню вентиляторов подскакивали на игрушечных волнах мелко нарезанные клочки бумаги.
Теперь «чан» раздался вширь, где-то в тумане терялись его «стенки», и мы с Андреем медленно плыли внутри него…
Глава пятая«СПЕШИТЬ, ЧТОБЫ ЗАСТАТЬ!»Большую часть своего времени Андрей проводил в штурманской рубке, забившись в уголок у эхолота.
Частенько заглядывал сюда и я.
Линия постепенно удалялась от края ленты. Эхолот отмечал глубины: 17, 19, 23, 31, 48, 56 метров. Чем дальше на север, тем материковая отмель понижалась все больше.
Сидя у прибора, мы как бы видели сбоку всю толщу воды и профиль дна, над которыми проплывал наш корабль.
Вот в глубокой впадине между двумя подводными рифами появились две линии. Нижняя — это скала, верхняя— поверхность толстого слоя ила, скопившегося внутри впадины.
На кальке неожиданно возникла третья волнистая линия — почти у самого киля корабля. Она стремительно, под острым углом, уходила вглубь. Это косяк рыб, потревоженный и спасающийся бегством от устрашающего шума винтов. (Над малыми глубинами мы шли еще своим ходом.)
Наверху, в реях, свистел ветер, раздавалась громкая команда, ледокол со скрежетом протискивался между ледяными полями, но сюда, в штурманскую рубку, где находился эхолот, не доносились даже самые слабые отзвуки.
Андрей поправлял валик. Медленно тикали часы.
Мы шли и шли на северо-восток, простукивая дно невидимой «волшебной палочкой».
Острая на язык молодежь называла частые отлучки Андрея в штурманскую рубку «погружением на дно». Действительно, появляясь в кают-компании в часы завтрака, обеда и ужина, он имел такой вид, будто только что вынырнул на поверхность и с удивлением озирается по сторонам.
— У вас там хорошо, Андрей Иванович, — говорили ему Таратута или Вяхирев. — Спокойно. Тихо.
— Где? В рубке?
— Нет, на морском дне. А у нас шум, грохот,