Повести о Ветлугине стр. 6
говорила звучным баритоном и слово «монпансье» произносила в нос с такой выразительностью и силой, что на подсвечниках звякали стекляшки.
Когда ее обокрала горничная, она ездила по знакомым и с порога объявляла трагически: «Finita la comedia». Затем, не снимая шляпы, грузно опускалась в кресло и, приняв чашку с чаем, переходила к подробностям.
Однажды, тряся шиньоном и подмигивая (у нее был тик, придававший мнимую значительность каждому сказанному ею слову), она возвестила слушателям, что ее квартирант — чудак. Чудачества его начинались с утра.
— Телешом, да-с, почти что телешом выбегает во двор, — рассказывала она вздрагивающим голосом, — и ну, знаете ли, снегом посыпать себя!
Дамы всплескивали руками.
Оголенный по пояс человек, выбегающий на мороз и обтирающийся снегом из сугроба, привлекал любопытных. У окон теснились жильцы. В задумчивой позе, наподобие монумента, застывал дворник с лопатой, расчищавший дорожки.
— Мне-то каково, а? — негодовала исправница. — У меня не цирк, у меня дом! Хочешь кувыркаться в снегу, вон поди! В цирк, в цирк!..
Странным казалось также, что приезжий не курит, не пьет.
— Я, признаться, как-то не вытерпела. «Вы, говорю, Петр Арианыч, может, из секты какой-нибудь? Молокан, штундист?» Посмотрел на меня через очки свои, будто, знаете, пронзил взглядом! «Нет, отвечает, Серафима Львовна, просто берегу себя». — «А для чего бережете?»— «А для будущего», — говорит. «Для какого же будущего, позвольте узнать?..» Молчит.
Исправница картинно откидывалась в креслах…
В городе не удивились, узнав, что дядюшка зазвал нового учителя к себе в гости. В тот вечер он приглашал «на чудака», как приглашают на блины или уху.
Когда Петр Арианович явился, дядюшка сразу же поспешил стать с ним на короткую ногу.
— Боже мой, я ведь тоже в Москве, в университете… — бормотал он. — Ну как же, боже мой!.. — И, легонько обняв гостя за талию, притопывая, начинал: «Гаудеамус игитур…»
Гость не подтягивал. Он стоял посреди гостиной и выжидательно поглядывал на нас.
— Это племянник ваш? — спросил он, заметив меня
и подавая мне руку. — Столько на уроках спрашивает всегда… Любознательный!
— Как я! Точь-в-точь как я! — заспешил дядюшка, потирая руки, поеживаясь и похохатывая, будто только что выскочил из-под холодного душа.
Он начал расставлять ловушки непонятному человеку еще за чаем, но осторожно, опасаясь, как бы не спугнуть. Когда же гости уселись играть в лото, дядюшка свернул разговор на географию: нюхом чуял, что смешное — то, за чем охотился, — связано с географией.
— Вот вы говорите: Вилькицкий, Вилькицкий, — донесся до меня квакающий голос. — А что хорошего-то? Подумаешь: клочок тундры нашел! Или какие-то две скалы в океане… Это не Пири, нет!
— Открытие русских моряков я считаю еще более важным! — вежливо, но без воодушевления отвечал учитель, позванивая в стакане ложечкой.
— Ой ли?
— Да ведь земля! По территории, думаю, не меньше, чем какое-нибудь европейское государство средней руки… А принципиальный смысл открытия? — Петр Арианович отодвинул стакан с чаем. Видимо, его, как говорится, начинало «разбирать». — Нашли землю там, где не рассчитывали ничего найти!..
Меня услали зачем-то из комнаты, а когда я вернулся, учитель географии уже стоял, держась за спинку стула и сердито глядя на дядюшку.
— …потому что американские путешественники — вот что! Не нашим чета, — втолковывал ему дядюшка.
— Не чета? А чем встретили своего Пири, знаете?
— Нуте-с?
— Помоями. Ушатом