Повести о Ветлугине стр. 8
у второго похитил черный, необыкновенной величины алмаз?
Обстановка уточнялась. Было совершенно очевидно, что составители задачника умолчали о многом. Одна красочная подробность выяснялась за другой.
— А тот — в погоню за ним…
— Ну ясно!
— Спешит изо всех сил…
— На шхуне через Атлантический океан…
— Да, да, на шхуне!.. Настигает в Бразилии на берегу, выхватывает восьмизарядный кольт и…
— Звонков Андрей! — донеслось до нас издалека. — Какой ответ получился у тебя, Звонков?
Мой сосед медленно поднялся и застыл потупясь. Поза его говорила сама за себя.
Глаза математика остановились на мне, он ласково кивнул. Я вздохнул и тоже поднялся…
В наказание нас оставили без обеда. (Впрочем, судьба, говорят, поступала так не раз и со взрослыми мечтателями.)
Сидя в пустом классе после окончания уроков, мы некоторое время приглядывались друг к другу.
— Слушай, — произнес мой сосед, видимо проникшись ко мне доверием, — тебя лупцуют дома?
— Н-нет, — ответил я нерешительно. — А тебя?
— Ого! Еще как!
Выяснилось, что отец Андрея, конторщик на речной пристани, овдовел в прошлом году. После этого характер его переменился. Он начал пить запоем, как умеют только отчаявшиеся вконец русские люди. В пьяном виде становился страшен, смертным боем бил сына, если тот подвертывался под руку, жег его учебники и тетрадки, выгонял из дому на мороз или под дождь. Протрезвившись, был тих, плакал, просил прощения.
— Рассердился я на него прошлым летом, — рассказывал мой сосед, — решил совсем из дому уйти. Ну тебя, думаю, к богу с пьянством с твоим…
— Уйти? А куда?
— Ну, мало ли куда! На Волгу к плотовщикам. Или к Черному морю, в Одессу. А там — юнгой на корабль…
— Не ушел все-таки?
— Не ушел. Вернулся из Рыбинска.
— Почему так?
— Отца стало жалко…
Он неожиданно улыбнулся, немного сконфуженно. Улыбка у него была замечательная. Улыбались не только рот и глаза, но даже крупный вздернутый нос, который забавно морщился, будто владелец его собирался чихнуть.
…Кто лучше меня мог понять его? Иной раз тоже хотелось податься куда-нибудь на Волгу или в Одессу, а еще бы лучше в Африку на алмазные копи.
Я рано потерял родителей и жил у тетки. Тетка была добрая полная женщина, вечно озабоченная тем, чтобы не подгорело жаркое к обеду, а пол в комнатах — паркетный, чем она очень гордилась, — был натерт до головокружительного блеска. Однако с мужем ее, моим дядюшкой, мы не могли поладить, больше того, не терпели друг друга.
Возможно, ему был неприятен мой приезд. Во всяком случае, он хмурился, когда в сопровождении тетки входил в гостиную, посреди которой я стоял.
Потом заулыбался, присел на корточки и стал тормошить меня, спеша завязать знакомство, в котором ни чуть не был заинтересован. Я сразу понял это. Ведь дети очень чутки ко всякой фальши.
Заметив, что я дуюсь, тетка сказала:
— Что ты, Лешенька, такой? Дядя шутит. Дядя всегда шутит. Он будет тебе вместо папы.
— Мой папа умер, — пробормотал я, глядя в пол.
И, как ни уговаривали меня, повторял эти слова упрямо, как заклинание, изо всех своих детских сил защищаясь от чужого человека с неискренней улыбкой, которого хотели навязать мне в папы.
— Чудак какой-то! — сказал дядюшка, с оскорбленным видом отходя от меня.
Этими словами он как бы вынес приговор. Он