Повести о Ветлугине стр. 75
вдоль берега, а в открытое море, на север. За ними, как привязанные, потянулись и гуси.
Как положено наблюдателю, охотник аккуратно занес удивительный факт в тетрадку.
А осенью товарищи Тынты наблюдали над островом Врангеля перелет нескольких стай гусей с севера на юг. Объяснение напрашивалось: по-видимому, где-то севернее, на другом конце Восточно-Сибирского моря, был остров или группа островов, на которых летовали, то есть проводили лето, птицы!
Важное сообщение Тынты тотчас же было передано по радио в Москву, потом с помощью наших московских друзей опубликовано в одной из газет.
Довод был блистательный. «След уводит по воздуху к Земле Ветлугина» — так называлась статья.
У Союшкина, однако, опять нашлись возражения.
«Почему надо предполагать, что птицы летуют на Земле? — спрашивал он. — А кромка льдов? Забыли о ней?»
Известно, что жизнь в летние месяцы бьет ключом у кромки вечных льдов. Вода здесь как бы удобрена питательными веществами. В ней пышно цветет фитопланктон, который по значению можно сравнить с ряской в реке. Он привлекает к кромке льдов рыб. Вдогонку за рыбами прилетают птицы, приплывают тюлени, и, наконец, к «большому обеденному столу» развалистой походкой поспешает белый медведь.
«Длинная цепочка, как видите, — заключал Союшкин с торжеством. — И одно из ее звеньев — птицы!»
Торжество его, впрочем, было недолгим.
«Вы правы, птицы встречаются у кромки льдов, — писал гидробиолог Вяхирев. — Гаги и кайры отдыхают здесь, ищут и находят корм. Гаги, но не гуси! Те питаются травкой и поэтому не могут надолго отрываться от земли. Кроме того, только там выполняют свою основную летнюю обязанность — выводят птенцов. А нам известна одна-единственная птица на земном шаре, которая настолько неприхотлива, что устраивает гнездовье на айсбергах. Это пингвины, встречающиеся лишь в Антарктике…»
Немедленно в спор о кайрах и гусях ввязалось несколько орнитологов: трое за нас, двое против.
В общем, сообщение Тынты Куркина возбудило большое оживление среди советских полярников.
Наши радисты только покряхтывали.
Ведь им приходилось сообщать нам, хоть и в общих чертах, обо всех перипетиях спора.
Но, помимо спорщиков, на свете существовали еще и влюбленные.
Незадолго перед отъездом в Арктику один из зимовщиков женился. С дороги он принялся изливать свои чувства по телеграфу, но нерегулярно, от станции к станции. Зато, прибыв на место назначения, стал посылать не менее одной нежной радиограммы в день.
Возможно, именно это дало толчок чувствам, дремавшим в душе Андрея.
Как-то вечером, когда я, вытянувшись на койке, просматривал перед сном «Справочник по температурным колебаниям моря Лаптевых», мой друг подошел ко мне и осторожно положил на одеяло четвертушку бумаги.
— Вот, понимаешь, накорябал тут кое-что, — сказал он, смущенно покашливая. — Как-то раз не спалось, понимаешь…
Это были стихи. Андрей писал стихи!
Я почти с ужасом, снизу вверх, посмотрел на него. Он отвернулся:
— Читай, читай…
Стихи были плохие, на этот счет не могло быть двух мнений. Рифмовались «розы» и «грезы», «любовь», «кровь» и даже «северное сияние» и «стенания».
Я бы не поверил в то, что это написано Андреем, деловитым, суховатым, собранным, если бы не знал его почерка. Бросалось в глаза несоответствие текста с почерком. Он был очень экономный, прямой и мелкий, без всяких завитушек. Было ясно само собой, что человек слишком занят, чтобы заниматься какими-то завитушками.