Повести о Ветлугине стр. 87
друг взад и вперед по нашей узкой, длинной комнате. И курил, курил без передыху. В минуты большого душевного волнения закуривал козью ножку: по его словам, это помогало ему думать, навевало бодрящие фронтовые ассоциации.
Ступать Андрей старался на носки. Зная, что я при свете не могу заснуть, с неуклюжей заботливостью заго- ~ родил абажур газетами, оставив только конусообразный луч, падавший на стол.
— Ни к чему это, Андрей! Все равно не заснуть мне!
Я со вздохом поднялся и тоже принялся ходить взад и вперед по комнате.
— Как два голодных тигра в клетке!
— Союшкина бы еще сюда, в эту клетку…
— Была бы сцена кормления голодных тигров!
Андрей остановился посреди комнаты:
— Нет, серьезно. Встреча с дядюшкой как-то прояснила для меня Союшкина. Ведь они похожи, ты не согласен?
— Похожи? В чем?
— Не наружностью, само собой. Даже не характерами. А что-то общее все-таки есть. Подлость, что ли?.. Но извини, тебе неприятно про дядюшку…
Я устало махнул рукой:
— Валяй, ничего. Ты прав, конечно. Их объединяет с Союшкиным, по-моему, Весьёгонск. Понимаешь, тот, старый Весьёгонск, город среди болот! Он ведь очень цепкий.
Андрей, заинтересованный, остановился посреди комнаты.
— Хочешь сказать, что хоть и подняли город высоко, на пятнадцать метров над уровнем моря, а до сих пор еще кое-кто копошится у его подножия в болоте?
— Вроде того. Только Федор Матвеич помельче и весь как на ладони: сначала в этом чесучовом пиджачке нараспашку, потом бритенький, тихенький, в застегнутой до горла толстовочке. Союшкина, конечно, потрудней разгадать. Он-то ведь не просто службист — новейший титулярный советник.
— Да, титулярный советник! — с ожесточением сказал Андрей. — Самый что ни на есть титулярный! Человек двадцатого числа! Ему все равно, кому служить и что делать, лишь бы двадцатого числа жалованье выдавали.
Я кивнул.
— И кроме того, он нахал, но тихий, — продолжал Андрей. — Всюду проникает, как бурав — с легким поскрипыванием, почти бесшумно. Так и в географическую науку проник.
— Но почему именно в науку?
— Выгодно.
— Вот-вот. Оклады высокие. За звание платят. Жизнь строго размеренна и обеспечивает долголетие. А Союшкин, несомненно, очень заботится о своем долголетии.
— Ну, а талант?
— Какой талант? При чем здесь талант? Союшкин же не ученый, он притворяется ученым. Он лишь служащий по научной части. Или, иначе, состоящий при науке. Да, вот именно: «при»! Что-то вроде, знаешь, антрепренера, распорядителя или администратора, только не в театре, а в научно-исследовательском институте.
— И по-твоему, он понимает, что бездарен?
— Догадывается. Вероятнее всего, догадывается. Очень трудно скрыть от себя такие вещи. От других-то проще.
— Ну и как отнесся к этому открытию?
— Обозлился на
всех! От сознания полной своей бездарности он еще подлее стал, еще ухватистее. Жить хочет, понимаешь? И по возможности лучше, со всеми удобствами! Потому и к днищу корабля присосался…
Андрей быстрыми шагами прошелся по комнате.
— Подумай, как он затормозил ход корабля! Не впутайся он в спор, экспедицию, я уверен, давно бы разрешили.
Раздеваясь, мой друг продолжал бормотать:
— Титулярные советники! Зубрилы! Моллюски чертовы!..
Я-то понимал, что дело не только в моллюсках, Странным образом все перемешалось, спуталось в один клубок: и затянувшийся спор с Союшкиным, и неожиданная встреча с бывшим остряком, который когда-то травил Петра Ариановича, и вдобавок, конечно, неласковый прием, оказанный Лизой.