Повести о Ветлугине стр. 92
мы покинули несколько дней назад. Зеленела упругая, высокая трава, знак «Т» был выложен на траве. Даже для полноты иллюзии флюrep над зданием аэропорта — полосатая колбаса — указывал то же направление ветра.
Только небо было другим — очень прозрачным и светлым, как обычно летом в этих широтах. Нам пришлось пересечь по диагонали почти всю Сибирь, чтобы добраться до Океанска.
Тотчас же мы пересели в машину и отправились через Океанск в порт.
Новехонький город, будто только что соскочивший с верстака, открылся перед нами. И пахло в нем весело, как в недавно срубленной избе, — смолой и стружками.
Океанск, подобно большинству наших северных городов, был сработан плотниками. Но если, скажем, в Архангельске дощатые лишь тротуары, то здесь даже мостовые деревянные. Улицам это придает какой-то своеобразный уют. Улицы-сени! И древесная пыль (в городе работает несколько лесопильных заводов) носится, искрится, пляшет повсюду, будто это крупинки золота раскачиваются на солнечных лучах.
К сожалению, не было в Океанске старого товарища Петра Ариановича. Незадолго перед нашим приездом он заболел и сейчас лечился на одном из южных курортов.
А нам так хотелось с ним повидаться.
Северное солнце светило неярко, но пространство чистой воды отбрасывало такое сияние, словно это было гигантское вогнутое зеркало.
Жмурясь, я не сразу разглядел наш корабль. Он маневрировал на середине рейда, красиво описывал циркуляцию, катился то влево, то вправо, разворачиваясь на разные курсы. Видимо, капитан выверял магнитный компас.
Я залюбовался кораблем. Он был хорош! Все было в нем гармонично, соразмерно, умно. Внутренняя красота, которую, наверное, способны уловить только глаза и сердце моряка, как бы одухотворяла корабль.
О таком ледоколе Петр Арианович мечтал, наверное, в Весьёгонске, подталкивая шестом игрушечный деревянный кораблик перед быками моста. Такой красавец мерещился ему в ссылке, когда он одиноко прогуливался по берегу пустынного и мрачного залива. Но не суждено было Петру Ариадовичу увидеть корабль, снаряженный для поисков его потаенной Земли…
Медленно разворачиваясь против солнца, «Пятилетка» — теперь уже видно было название на борту — приближалась к пирсу. Мачты и реи отчетливо вырисовывались на фоне бледно-голубого неба.
Признаюсь, я ощутил мальчишескую тщеславную гордость, когда к трапу, переброшенному с корабля на пирс, шагнул капитан и, держа под козырек, как полагается при отдаче рапорта, неторопливо сказал:
— Товарищ начальник экспедиции! Заканчиваю проверку приборов…
Нам повезло: предложение идти на «Пятилетке» принял старый мой приятель Никандр Федосеич Тюлин.
С удовольствием смотрел я на знаменитого ледового капитана. Силой и спокойствием веяло от него — такой он был большой, устойчивый, широкоплечий, очень надежный.
Из-за крутого капитанского плеча, приветливо улыбаясь, выглядывал коротышка Сабиров, который когда- то «расфасовывал» Восточно-Сибирское море во множество пивных бутылок, а также во флаконы из-под одеколона. На «Пятилетке» он шел старшим помощником капитана.
Рядом с ним в ожидании рукопожатия топтались длинный метеоролог Синицкий и плечистый гидробиолог Вяхирев.
И еще одно знакомое лицо выдвинулось вперед из группы встречающих.
К нам с радостным восклицанием, чуть ли не с распростертыми объятиями, кинулся Союшкин! Не раз во время спора о Земле Ветлугина воображал я будущую эту встречу, припасал слова покрепче, поувесистее. Можно сказать, готовился чуть ли не убить его, но сейчас только вяло пожал ему руку.
Да, так случается в жизни…
Но потом