Поводырь (СИ) стр. 177
На имена Воронцовских «семейников» я не обратил никакого внимания. А зря. Если это не был намек от Господа, то я тупая бессловесная скотина.
Тридцатого утром, в присутствии губернского прокурора Гусева, и окружного судьи, надворного советника Павла Андреевича Пушкарева, стряпчий оформил все необходимые доверенности. Документ, о том, что я, Герман Густавович Лерхе, передаю всеобъемлющее право распоряжаться принадлежащим мне пакетом акций Южно-Уральских Кнауфских железоделательных заводов, числом двести двадцать две, заверили печатями Томского губернского правления и Томского суда. После обеда Воронцов уже сходил с парома на левом берегу Томи в районе Верхнего перевоза.
Кстати сказать, Герин отец продал 347 акций, 222 моих и 125 принадлежащих Морицу, наследнику этих самых заводов основателя, Николаю Петровичу Демидову, за триста восемьдесят семь тысяч рублей. Около двухсот имеющихся у него на тот момент в руках акций молодому поручику уступил и барон Штиглиц — глава и владелец банкирского дома «Барон Штиглиц с К№» и давнишний друг старого Лерхе. А так как у Демидова-младшего давным-давно кроме офицерского жалования никаких доходов не было, тот самый барон, кроме того служащий Председателем Совета Государственного банка Империи, выдал на покупку относительно-ценных бумаг кредит. 31 августа 1864 г. последовало высочайшее распоряжение вновь взять Кнауфские заводы в казенное управление с назначением их в публичную продажу на удовлетворение
так и не выплаченного полностью казенного долга. Однако и кредит в Госбанке, тем же самым Высочайшим рескриптом Николаю Демидову был прощен. Держатели остальных, без малого двух тысяч акций, не получили ничего.
К началу июля небольшая мастерская в предместьях Санкт-Петербурга начала выпускать небольшие партии папок-скоросшивателей, скрепки и дыроколы. Сначала новинкой заинтересовалась канцелярия Военного Министерства. Еще один старый приятель отца, действительный тайный советник, Иван Давидович Якобсон, бывший генерал кригскомиссар — то есть — главный интендант армии, а ныне член Военного Совета и одновременно управляющий Комиссариатским департаментом, немало тому способствовал. К началу осени мастерская превратилась в фабрику с числом рабочих в восемьдесят человек, и приносила не менее пятидесяти тысяч рублей ассигнациями в месяц. Я, как главный акционер и владелец привилегии, стал богатым человеком даже по меркам Столицы.
Пока же, шел последний день апреля, и я о будущих доходах даже не подозревал. К обеду Миша принес запечатанный конверт, в котором рукой Василины было написано: «Из сведений «Военного Инвалида» — Наследник Престола, Его Императорское Высочество, Великий Князь Николай Александрович, с началом лета отбывает в длительное путешествие по Европе».
Записку я тут же сжег.
Это был третий Николай за последние два дня, и игнорировать подсказки «руководства» я больше не мог. Тем не менее, спустя всего пару часов, появился Николай и четвертый. Явился преподобный Серафим, и сообщил, что у меня будет не более часа на следующий день рано утром, за тем, чтоб, не привлекая излишнего внимания, помолиться у чудотворной иконы Николая-Угодника. Он все понимал, этот странный, писклявый воробышек в рясе. У лютеран сложные отношения с изображениями Бога или Святых. Совсем не хотелось прослыть ненормальным лютеранином.
И вот я стоял на коленях перед… Перед своей новой Судьбой, наверное.
Все, что я успел натворить в этой, новой для меня, жизни не так уж и сильно могло изменить историю. Ну, был Герман Густавович Лерхе — Томский губернатор. Поддерживал промышленность. Старался