Поводырь (СИ) стр. 5
окраин по-хозяйски расположившегося в новом теле разума, послышалось язвительное хихиканье выставленного из «дома» пассажира. Пользуется, гад, что невозможно прижать ему ко лбу холодный ствол сорокового калибра да поспрашивать…
А у татя — сам Бог велел. И ножик его не напугал. Ноги-то все равно мертвой лошадью к земле придавлены — куда он денется с подводной лодки. В Барабинской степи.
— Какое сегодня число? — любезно поинтересовался я, останавливаясь четко на той линии, куда грабитель уже клинком не дотягивался. Полюбовался на выпученные от удивления глаза и продемонстрировал свой единственный аргумент. Был соблазн прострелить гаду чего-нибудь не столь уж важное для жизни, но пуля-то последняя
оставалась. Пришлось наступить на горло собственной песне.
— Девятнадцатое, — скривил губы так, что нечесаная бороденка забавно встопорщилась.
— Поди и месяц знаешь?
— Здоровенько же ты, барин, Тезоименитство справил. Что и дни спутались… Февраль-жошь. Долгонько до весны ище…
— Девятнадцатое февраля… Ну ты, любезный, мне прямо глаза раскрыл… Начал так хорошо, так досказывай.
— Издеваешься? — выплюнул неудачливый грабитель с самой большой в здешних краях дороги. — Погоди ужо. Погоди! До Караваева весть долетит, ужо он на тебя посмеется. Все тебе припомнит. За каждую капельку кровушки, что людишки евойные пролили спросит…
— Ага, — обрадовался я. Отчего-то совершенно не верилось в этакие совпадения. Ехал себе одинокий губернатор Московским трактом, никого не трогал. Да вот перепутали его с купчиной каким-то и уморить вздумали. Бред?! Бред, однозначно. — А Караваев-то у нас кто?
— Тебе ли не знать, жидовская твоя морда, — вскинулся тать.
— Да уточнить хотелось бы… И отчего же я жидовская морда, тоже. На немчинскую — еще буду вынужден согласиться, ибо правда. А с жидами, уж прости, ничего общего не имею.
— Че, правда?
— Побожился бы, да вера моя лютеранская. Нам не положено. Но мы отвлеклись. Давай-ка вернемся к личности нашего великого и Ужасного Караваева.
— Небось память возвертаться принялась? Запужался? Коллежский секретарь — это тебе не фунт изюму. Ужо он тебе покажет. Большой человек в округе! То-то покрутисся у него, купчина…
Не врал. Чувствовал. Полуобнаженной душей, едва обретшей новое пристанище, знал — сам себе верил этот придавленный жизнью и дохлой кобылой человечек. Искренен был в этих смешных угрозах. Вот только мог и не знать всего. Чего уж проще, отправить на большак тройку никчемных лихих людишек пощипать еврейского торговца. А если, конечно же — случайно, обознались и убили нового правителя губернии, так не спокойно на дорогах. Шалят-с.
— Ну ладно, — вежливо попрощался я с джентльменом удачи. — Потороплюсь, пожалуй. Нельзя заставлять уважаемого человека ждать. До округа поди путь не близкий еще.
— Эй, ты чего? — обиделся грабитель. — А меня спод животного вытягивать как же?
— Зачем? — удивился я.
— Как зачем? Нешто так и оставишь душу христианскую на дороге помирать?
— Конечно, — кивнул я. — Ты, когда в меня с фузеи стрелял, о душе думал? А я тебе время даю. Пока морозец насмерть не прихватит, с десяток молитв прочесть успеешь…
Не хотелось больше с ним разговаривать. И слушать его вопли не хотелось. Желание было вытряхнуть из глубин такого уже своего тела остатки духа этого Лерхе, прихватить за горло, да спросить: что такое он этому Зорро Томского разлива успел наделать, что тот на нас охоту объявил.
«Неведом мне никакой коллежский секретарь Караваев.