Предчувствие конца стр. 25
гласило, что Адриан Финн, двадцати двух лет, покончил с собой «в состоянии нарушения душевного равновесия». Помню, как разозлила меня эта суконная фраза: я мог бы поклясться, что душевное равновесие Адриана в принципе невозможно было нарушить. Однако с точки зрения закона самоубийца по определению безумен, по крайней мере в тот момент, когда лишает себя жизни. И закон, и общество, и церковь дружно заявили, что вменяемый, здоровый человек не способен на самоубийство. Не опасались ли они, что логические рассуждения этого самоубийцы поставят под сомнение сущность и ценность человеческой жизни в том виде, в каком она регламентирована государством, которое платит коронеру? Ведь если человека объявляют хотя бы временно безумным, то и причины, побудившие его к самоубийству, тоже следует признать безумными. Так что аргументация Адриана, подкрепленная ссылками на античных и современных философов, скорее всего, осталась без внимания, потому что она отстаивала примат запланированного им деяния над презренной пассивностью тех, кто плывет по течению.
Адриан, как оказалось, принес извинения полицейским за доставленное беспокойство и заранее поблагодарил коронера за обнародование его последнего слова. Помимо этого, он выразил желание, чтобы его кремировали, а пепел развеяли по ветру, так как быстрое уничтожение тела (тоже активный выбор философа) куда предпочтительней, чем инертное прозябание под землей в ожидании естественного разложения.
— А ты ходил? На похороны?
— Меня не звали. И Колина тоже. Только самые близкие и так далее.
— И что мы должны думать?
— Ну, это право родственников.
— Да я не о том. О его мотивах.
Алекс пригубил пиво.
— Я тогда не решил, это жесть или полный отстой.
— А потом? Решил?
— Получается, и то и другое.
— Мне вот что непонятно, — сказал я. — То ли этот поступок замыкается сам в себе — не в том смысле, что он эгоцентричен, а просто, как бы это сказать, касается только Адриана, — то ли он служит немым укором всем остальным? То есть нам. — Я посмотрел на Алекса.
— Получается, и то и другое.
— Ты повторяешься.
— Интересно, что думают его преподаватели философии. Чувствуют, наверное, что у них рыло в пуху. Ведь это они промывали ему мозги.
— Когда вы с ним в последний раз виделись?
— Месяца за три до его смерти. Он сидел аккурат на твоем стуле. Потому я тебя сюда и позвал.
— Не иначе как он собирался в Чизлхерст. Как он тебе показался?
— Радостный. Счастливый. В своем репертуаре, даже круче. На прощанье объявил, что влюбился.
Вот сучка, подумал я. Если есть в мире девица, которую можно полюбить, чтобы в скором времени лишить себя жизни, то это Вероника.
— Что он о ней рассказывал?
— Ничего. Ты же знаешь, что он был за фрукт.
— А он тебе говорил, что я ему написал письмо и посоветовал засунуть эту любовь в одно место?
— Нет, не говорил, но меня это не удивляет.
— Что значит «это» — что я ему написал или что он помалкивал?
— Получается, что и то и другое.
Я ткнул Алекса под ребра, только лишь для того, чтобы он пролил пиво.
Вернувшись домой и даже не успев обдумать услышанное, я подвергся маминому допросу.
— Ну, что ты узнал?
Пришлось вкратце обрисовать ей события.
— Бедные полисмены, представляю, что они там увидели. Чем только им не