Библиотека

Придворная словесность: институт литературы и конструкции абсолютизма в России середины XVIII века стр. 364

Размер шрифта
-
+
Тема

«Увеселения…» стали «причиною нынешнего цветущего состояния и поправления немецкого слова и поэзии» (1783. Ч. 2. С. 11).

8

Об этой песне см.: Гринберг 1989, 65–66.

9

Portrait naturel de l’Imperatrice de Russie Glorieusement Régnante… Hambourg, s. d., 7. Отдельное издание этого текста хранится в коллекции «Россика» РНБ. М. И. Сухомлинов полностью перепечатал его в составе своих обширных комментариев к «Сочинениям» Ломоносова в сопровождении письма Миллера, по словам которого «Portrait…» был составлен «знатной особой» из числа петербургских придворных («einen hiesigen vornehmen Herrn zum Verfasser hat» – Ломоносов 1893, 222–226, 216 втор. паг.). Не исключено, что имеется в виду обер-гофмейстер Христиан Вильгельм Миних. Он, несмотря на падение своего прославленного брата, фельдмаршала Б. Х. Миниха, после прихода к власти Елизаветы получил высокие придворные посты. Эта история приводится во французском сочинении как один из главных примеров милосердия русской императрицы; к тому же прославление ее двора отвечало интересам службы обер-гофмейстера. О нашем панегирике может идти речь в его письме к принцессе Ангальт-Цербстской, матери Екатерины II, от 18 февраля 1746 г.: «<…> я смелость принял представить Ея Императорскому Величеству портрет ея, зделанной отсудствующею персоною, которой я незадолго пред тем получил. Я еще неизвестен, получил ли оной апробацию сей великой государыни, а, по-моему мнению, оной весма хорошо описан. Никто того, что автору в мысль не пришло, лучше дополнить не может, как Ваша Высококняжеская Светлость. И совершенным его учините, ежели Вы в том труд принять изволите, чего ради я оной к Вашей Высо[ко]княжеской Светлости пришлю, сколь скоро услышу, что оной Ея Императорскому Величеству не неугоден был» (Писаренко 2009, 74). Предложение о сотрудничестве было бы лишено смысла, если бы речь шла о живописном изображении Елизаветы. Если наша гипотеза верна, то в числе дополнений, внесенных в ходе продолжавшейся доработки текста, появилось и упоминание состоявшихся в марте 1746 г. похорон «правительницы» Анны Леопольдовны. Вместе с письмом Миниха эта деталь позволяет опровергнуть указание Миллера, датирующего брошюру 1742 г.

10

Анонимное наставление любовникам представляет собой переложение французского стихотворения «Maximes d’amour», помещенного в 1677 г. в журнале «Le nouveau mercure galant» (Т. VI. P. 113–116). Русскому читателю XVIII в. мог быть доступен немецкий перевод, осуществленный Каницем и вошедший в посмертное издание его сочинений («Regeln ohne Verdruß zu lieben» – см.: Canitz 1727, 160–164), однако некоторые детали приводят к заключению, что перелагатель был знаком с французским подлинником. В русском переложении не отражена его начальная часть. Возможно, это следствие порчи текста, как и тот факт, что в списке, по которому это стихотворение было опубликовано И. Ф. Мартыновым и И. А. Шанской, оно смонтировано с упоминавшимся выше посланием к Бекетову, написанным на совершенно иную тему. Интересующие нас выражения, восходящие к Сумарокову, не имеют соответствий во французском подлиннике или немецком переводе.

11

Насмехаясь над «латынщиком на диспуте его», Сумароков, в отличие от Тредиаковского – автора «Слова о… витийстве…» 1745 г., – пишет не прозаический трактат, а стихотворное послание. Как убедительно показывает Юингтон, за пределами «Двух эпистол» Сумароков избегал формы систематического трактата, а его литературные суждения в большинстве своем носили принципиально разрозненный характер и – вопреки общепринятому мнению – не складывались в обобщающую теорию (Ewington 2010, 40–43). Достаточно вспомнить «Критику на оду» (1747), написанную практически одновременно с «Двумя эпистолами», или более позднее «Мнение во сновидении о французских трагедиях», где эстетическое наслаждение прямо обособляется от доктринальной критики: «<…> я слушаю Трагедию, а не Диссертацию пишу» (Сумароков 1787, X, 341). Сходным образом в сфере литературной стилистики Сумароков, согласно заключениям Живова, отвергал «академическую нормализацию» языка и противопоставлял ей – в теории и на практике – идеал разнообразия: «<…> благородное дворянство не готово подчиняться предписаниям, измышленным учеными разночинцами» (Живов 2002д, 22).

12

О переложениях псалмов в России см.: Шишкин 1982а; Живов

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.