Приют пилигрима стр. 90
мирное.
— Боюсь, это лето святого Мартина <Имеются в виду 11 ноября и несколько ближайших дней, которые часто выдаются теплыми и прозваны в народе «летом святого Мартина»>…
— «Жди лета святого Мартина, безмятежных и ласковых дней»? Но нам до ноября еще далеко, дорогая. Я бы сказал, мы завершаем июль.
— Мне сорок три, Джером.
— И мне почти столько же. Это почтенный возраст, но будет и хуже. У тебя — ни одного седого волоса, а у меня — тысячи. — Тон его, наполовину шутливый, резко изменился. — Лес, не позволяй никому оторвать тебя от нас.
— Не позволю, если это будет в моих силах.
— Не понимаю, что со мной было — я как будто все время спал. Но теперь я проснулся. И хочу, чтобы ты помогла мне выстоять, чтобы я снова не погрузился в этот сон. Когда весь этот кошмар закончится, я хочу вернуться хотя бы к подобию нормальной жизни. Лона, конечно, очень добра и заботлива, но теперь, думаю, ей пора уйти. Тетя Нетта тоже в ней не нуждается. С какой стати я должен продолжать вести существование безнадежного инвалида. Я постепенно снова войду в нужное русло. Предстоит так много дел, связанных с…— Он оборвал фразу. — Скоро я снова начну писать. Я чувствую, что в голове у меня скопилось множество идей, и теперь они начинают стучаться и рваться на волю.
— Я так рада. Я всегда думала…
— Ты обо мне думаешь, Лес?
— Конечно думаю.
— Как?
— Как о своем друге, — на последнем слове голос ее стал очень тихим.
Джером слегка отвернулся от нее.
— Мы были друзьями, очень хорошими друзьями, как я думал. А потом появился Генри, и он стал тебе больше чем другом.
Лесли подняла спокойный взгляд на его обращенное в сторону лицо.
— Он меня не любил… никогда.
— Тогда почему…
Лесли ответила:
— Я хочу тебе рассказать… Это все было так давно. Я хочу рассказать. Ты знаешь, каким был Генри —
он умел заставить тебя поверить, что ты для него единственная на свете. Я не думаю, что он притворялся — по крайней мере если и притворялся, то лишь отчасти. Помнишь, когда мы были детьми, то всегда посылали Генри, если нужно было что-то выпросить. Ему стоило только улыбнуться, и все сразу таяли и говорили «да». Не важно, кто это был — мистер Пилигрим, тетушки, мои родители, миссис Робине. Никто не мог ему отказать, и это было очень, очень плохо для него. Уж мне ли было не знать об этой его способности покорять, но он улыбнулся мне, и я сказала «да».
— Ты любила его, Лес? — спросил он тоже почти шепотом.
— Не сердцем. Я была очарована и польщена и… очень, очень одинока. Человек, которого я любила, не отвечал мне взаимностью, и…— голос ее задрожал, — я устала быть несчастной и заброшенной. Я хотела, чтобы у меня был собственный дом, собственная жизнь, собственные дети. Поэтому, когда Генри мне улыбнулся, я сказала «да». Только когда наступил решающий момент, я не смогла этого сделать, Джером. История Мэйбл Робине встала мне поперек горла.
Джером оглянулся, испуганный:
— Так это был Генри?
— О да. Это выплыло, когда мы обсуждали случай, описанный в газетах. Не думай, что он сам мне сказал. Я