Приключения 1976 стр. 609
взглядом, обрадованно улыбается Кудрявину и негромко, типичным московским говорком, произносит:
— Добрый день, Константин Прокопьевич.
— Добрый день, — приветливо отзывается Кудрявин: — Что-то заметно располнели, Олег Вадимович.
— Пища в основном мучная, — также выжидательно глядя на меня, безразлично отвечает Лихарев, — а движений все-таки маловато. Вот и полнею.
— Займитесь гимнастикой, — советует Кудрявин, продолжая этот пустяковый разговор для того, чтобы снять настороженность Лихарева, дать ему возможность привыкнуть к моему присутствию.
Константин Прокопьевич представляет нас друг другу и просит Лихарева рассказать о кражах золота.
Олег оживляется, явно любуясь собой, то и дело бросая на меня испытующие взгляды: в полной ли мере я понял и оценил его ловкость, сметку, находчивость, рассказывает о воровских приемах, со знанием дела рекомендует меры для предотвращения таких преступлений.
Чтобы я мог понагляднее представить его «искусство», он берет со стола пресс-папье и на нем показывает, какой величины самородки ему удавалось похищать иногда.
— В таком примерно пятьдесят граммов… — мечтательно замечает он.
И тут я открываю в моем собеседнике странную перемену. Лицевые мускулы словно омертвели, лицо стало неподвижным, маскообразным. Зато в глазах появился азартный лихорадочный блеск, длинные пальцы дрожали, нашаривали что-то в пустоте. Ровный, спокойный голос сделался прерывистым, хриплым. Сильный, красивый парень стал очень похож на закоренелого наркомана…
Такие метаморфозы происходили с ним во время нашего разговора не однажды, едва он произносил слова «золото», «самородок»… Я смотрел на него с чувством брезгливой жалости и думал о глубине его падения, о страшной моральной цене, которую он добровольно уплатил за призрачные выгоды своего преступного промысла.
1Лето в северной тайге скоротечно. Еще только август, но уже притушены инеем луговые цветы, и в зелени подлеска тлеют ржавые пятна. Все тревожней и протяжней стонет по ночам тайга, холодны, непроглядны туманы над речками и логами. Даже самый заядлый таежник норовит еще засветло выйти к жилью.
Только высокому бородатому человеку в брезентовой штормовке и резиновых сапогах, что пробирался по тропе от речки Светлой к поселку Красногвардейскому, темнота и туман, видно, были как раз впору. Он хорошо знал эту тропу, однако шел медленно, крадучись, заслонив ладонью фонарик. И желтоватые блики, протекая меж его пальцев, высветляли узловатые корневища да придорожные пни. Казалось, он пересчитывал их.
Потом раздвинул плечом заросли и, как старому знакомому, улыбнулся морщинистому пню, раздутому наростами смолы. Потушил фонарик, прислушался к ночному гулу и вздохам деревьев, в темноте уверенно нащупал дупло, запустил в него руку, выскреб гнилушки, бережно извлек пластмассовую коробочку, похлопал ладонью по прелому темени пня, точно попрощался с ним.
Чернели по бокам глухие стены сомкнутых темнотою деревьев. А ему привиделось…
Коридор верхнего этажа здания Московского университета. Там было светло и просторно, но так же безлюдно, как здесь на лесной тропе, там его шаги в тишине разносились уверенно, гулко. Он только что закончил ремонт прибора в лаборатории и, покачивая на ходу сумкой с инструментами, шел к кабине лифта.
— Подождите, пожалуйста, не уезжайте. Мне тоже нужно вниз.
Невысокая, быстрая, в разлетавшемся на бегу белом халатике, она показалась ему совсем девочкой. Ее щеки чуть порозовели под его взглядом, тонкие брови и капризные губы шевельнулись. Он так и не понял: не то в сдержанной улыбке, не то в досадливой гримасе.
— Вам какой
этаж? —