Привет от Вернера стр. 44
вилкой маленький кусочек и положил его в рот... как вдруг – вихрь: из дверной вертушки выскакивает что-то серое и лохматое, маленькая грязная рука хватает с моей тарелки прекрасный биточек и исчезает за дверью... Швейцар бросается на улицу, потом назад, извиняется... Так в мой благополучный мир ворвался голодный беспризорник.
Другой, тоскливой и страшной, жизнью повеяло на меня от этого случая. Я почувствовал себя каким-то беспомощным. Хотя беспомощным был не я, а этот несчастный беспризорник. Ведь не от хорошей жизни схватил он мой биточек, сказала мама. Может, он несколько дней вообще ничего не ел...
Часто я потом вспоминал этого беспризорного мальчишку. И все время его от себя гнал. Потому что мне было это неприятно – от этого воспоминания становилось как-то неуютно. Но беспризорник прочно засел в моих мыслях, и сейчас, когда я пишу эту книгу, – сейчас я тоже не могу его позабыть... Особенно часто я вспоминал беспризорника, когда оставался один, потому что, когда человек остается один, к нему ближе становится другой, далекий от него мир – мир неуютный, холодный и сложный...
– Ну, мы готовы! – сказал сзади отец, взяв меня за плечи. – Пусти-ка, я розы срежу...
– Как – срежешь?! – поразился я.
– Очень просто, – сказал отец, – мы их к Мархлевской берем...
– Это мои розы! –
сказал я.
Мне стало очень обидно. Такие красивые розы – и вдруг их отрежут!
В руках отец держал ножницы. Одет он был в свою новую тройку, и от него пахло духами. На белоснежной рубашке под подбородком сидела черная бабочка. То есть такой галстук, похожий на бабочку. И мама стояла рядом, тоже вся сияющая в своей высокой прическе, и от нее тоже пахло духами. Но мне было сейчас не до них. Мне было жаль мои розы!
– Я не отдам вам розы, они мои! – повторил я и загородил куст грудью.
– Брось глупости, ты знаешь, что розы для Мархлевской...
– Нет, для меня!
– Ну, знаешь! – сказал отец, взял меня в охапку и поставил на иол.
Я заревел, хотя мне и стыдно сейчас вам в этом признаться. Подумаешь, какие-то розы! – скажете вы. Но я полюбил эти розы и не хотел их отдавать. Я уткнулся в угол. Я всегда уходил в угол, когда мне было тяжело.
– Ну, Юра! – подошла мама. – Как тебе не стыдно! Розы предназначены для Мархлевской! И не надо капризничать! Тем более, что они опять вырастут! И расцветут! Ведь горшок остается у нас...
– Как – расцветут?
Мне стало немножко легче от этой мысли, но по инерции я еще плакал.
– Плачет, как девочка! – сказал отец, щелкая ножницами. – Противно! И это мой сын!
– Он не девочка! – сказала мама. – Просто он любит розы!
Она все гладила меня по голове. Я знал, что, если бы она не была так одета и в прическе, она бы обязательно взяла меня на руки.
– Не девочка, так пусть перестанет плакать! – сказал отец. – Пусть подумает о том, как останется без нас!
Он иногда бывал жестоким, Иосиф. Особенно когда я плакал. Он не любил, когда я плакал. И целоваться он не любил. А мама поцеловала меня в лоб.
– Ну, мы пошли, – сказала она. – Ложись спокойно спать. Мы скоро придем.
Я искоса взглянул на отца: