Прокаженный стр. 154
официант, как видно, помня о майорских чаевых, подскочил к его столу с проворством истинно халдейским. Александр Степанович плотно закусил крабовым салатом, заказал шашлык по-карски и направился к барной стойке на предмет общения с прекрасным полом. Выбирать долго не стал, пригласил на танец первую попавшуюся потаскушку — плотненькую, наштукатуренную, в несуществующей мини-юбке.
— Меня зовут Шурик, — доверительно сообщил он.
— Я пригласить хочу на танец вас и только вас, — пропела со сцены рыжая певица.
— Двадцать пять баксов в час, не меньше двух, анально, орально отдельный счетчик, — заученной скороговоркой поведала девица и, когда он решительно кивнул, прижалась к нему нежно и доверчиво. — Мое имя Агнесса.
Когда плясать наскучило, майор усадил даму за стол, махнул рукой подскочившему халдею:
— Девушке поесть и выпить.
Заказ приволокли быстро, и Сарычев принялся увлеченно жевать, со вниманием слушая свою новую знакомую. Терзая цыпленка-табака, она не забывала с увлечением хлестать белое винище, а также, держа майора за клиента чувствительного и денежного, открывать ему свое бедное девичье сердце.
Как приехала она пятерочницей-отличницей
Поступать в Институт энергетический,
Да пристал к ней, девчоночке молоденькой,
Кучерявый доцент, морда бритая.
Морда бритая, похотливая,
А состоял он в приемной комиссии,
А поелику была она девица честная
И дала от ворот поворот псу лядащему,
То явил свою морду тот козел душный на экзамене,
Зарубив молоду-красу, эх, да по конкурсу.
А бяда, знамо дело, в одиночку не хаживает,
Принесли как-то раз люди добрые весточку,
Переслали, значится, из села родного с оказией,
Ну а в ней слово горькое писано,
Померла будто бы на Покров родимая матушка,
В одночасье слегла и тихонько преставилась.
А батяня-злодей, сапожищами топая,
Уж другую привел, молоду да сварливую.
И кричит та строптивица цельный день с утра до ночи,
Мол, не пушшу на порог кого ни попадя.
И пришлось той-то девоньке-паиньке,
Сызмальства у мамани-заступницы
Ничего-то плохого не видевшей,
За прописку лимитну поганую
Поступать на сучильню советскую.
Ох, порядки там были суровые,
В закуте проживали работницы,
Восьмером без сортира, болезные,
А старшой был у них отставной майор,
Душегуб, лиходей из опричнины.
И склонял он, хищный аспид, к блуду адскому
Всех работниц младых, кого ни попадя.
А поелику была ента девонька чистая
Словно белыя горлица, не целована,
То и закрывал он ей наряды соответственно,
И приговаривал при том еще язвительно,
Что если, мол, не ляжешь ты со мной в постелю белую,
С голодухи в мать-сыру землю
Сложишь враз свои белы косточки.
Так-то вот, с год, поди, сердешна промаялась,
ан смотри, стороной, поди,
Пролетают вдаль годы девичьи,
Ну а сердце, знамо дело, просит ласки, дело женское.
И вот как-то раз, на свою бяду,
Заприметила она парнишку фабричного.
Заприметила его враз и приветила,
Отдала ему свое сердце трепетно,
Ну а также девочесть, дело известное,
И любились дружка с дружкою посередь дубрав,
Потому как в закуте места не было.
И постлала им мать-сыра земля
Травы летние постелей брачною.
Ох, бяда, где ты ходишь, разлучница,
Сколько слез по твоей вине миром пролито,
Черный ворон на дубу каркнул пакостно,
И паренька того забрали в солдатчину.
И послали его-то сердешного
Басурмана воевать в степь ковыльную,
Да вот только исхитрились гололобые
И стрельнули ему прямо в