Прокаженный стр. 89
давай.
При этом оба телохранителя предприняли титанические усилия, чтобы не заржать и, справившись с собой, степенно вздохнули. В Гатчину так в Гатчину, Бельмондо так Бельмондо…
А все оттого, что состояние интимной сферы хозяина было известно им досконально. Сколько ни платили врачам, как ни изгалялись они над несчастным Алексеем Михайловичем, все было напрасно — эрекция к депутату возвращаться не желала. Чего только он ни вытерпел во имя любви — и голодал, и часами парился в сауне, и сосульку ему в зад совали, двадцатипятисантиметровую, до упора. Все испытал. Казалось бы, ничего уже больше и придумать-то невозможно, ан нет — объявилась некая мастерица, лечившая по старинным римским рецептам со стопроцентной гарантией. Не в Риме, правда, в той же самой Гатчине…
Миновав Среднюю Рогатку, «вольво» выбралась из города, взобралась на Пулковскую гору и покатила по Киевскому шляху. Хотя на шипованной резине она держала дорогу отлично, быстро ехать Цыплаков не разрешал — депутатская жизнь у него одна, и расставаться с ней он пока не собирался. Успеется…
Миновали Гатчинские ворота, оставили позади красивейший когда-то парк и, свернув налево, оказались возле двухэтажного особняка с завлекательной вывеской у входа: «Центр нетрадиционных методов лечения». С минуту Цыплаков сидел неподвижно, видимо собираясь с духом, потом крякнул, вышел из машины и начал подниматься по мраморным ступеням к внушительной дубовой двери.
Едва он вошел внутрь, как экипаж сделал музыку погромче, взялся за хозяйский «Давидофф» и разговорился.
— Серый, ты «зубило» белое метрах в пятидесяти сечешь? — спросил водила, молодой, крепкий, с рассеченной левой бровью и широкими разбитыми ладонями.
Тот, к кому он обратился, повернул здоровенную коротко остриженную башку на толстенном обрубке шеи и всмотрелся в темноту вечера.
— Ну? — Он затянулся и глянул на рулевого. — Не возбуждает.
Водитель выпустил колечко дым и негромко сказал:
— Я ее срисовал на выезде из города, она конкретно нас ведет. При Дипе говорить не хотелось — вдруг его кондратий хватит.
Третий бодигард, экс-старший лейтенант из кагэбзшной «Волны», хрустнул набитыми костяшками пальцев.
— А может, прижать его и отбить нюх, чтобы интерес пропал сразу и надолго?
В это мгновение, как будто услышав его, из «зубила» кто-то вышел и неторопливо направился к иномарке. Отработанными, доведенными до автоматизма движениями цыплаковская гвардия выхватила стволы и, дослав патроны в патронники, замерла в засаде, а мужичок из «девятки», оказавшись усатым и вежливым, тихонечко так постучался в водительскую дверь «вольво». Едва тонированное стекло опустилось, он произнес негромко и ласково:
— Спать! Баюшки-баю!
Ласково-то ласково, да только в голосе его была таинственная сила, заставлявшая подчиняться безропотно, бездумно, без намека на сопротивление. Она проникала в душу, туманила голову и, словно цепями, сковывала волю. Устоять было невозможно. Так что мгновенно на храбрецов навалилась зевота, головы их бессильно свесились, рты раскрылись. Выло слышно, как упали пушки из их расслабленных рук, и стражи депутатской неприкосновенности громко захрапели.
НаничьеНастроение было отличное. Мерседесовский «двигун», даром что двенадцатилетний, уверенно тянул тяжелогруженую машину и смехотворным расходом соляры вызывал у сидевшего за рулем Ивана Кузьмича Скворцова самые нежные к себе чувства. «Умеют делать, сволочи», — уважительно подумал он об империалистах и непроизвольно вздрогнул, вспомнив дубовые педали МАЗа, на котором когда-то возил щебень. Сплюнул, выругался про себя, вслух же сказал