Пропащий стр. 5
и мое сердце забилось от счастья. Это может показаться немного странным, но я мог любоваться ею часами. И дело не только в красоте. Черты Шейлы трудно назвать классическими, в них ощущалась какая-то неправильность – то ли врожденная, то ли следствие тяжелого прошлого. Однако в лице светилась такая одухотворенность, такая пытливость… И одновременно хрупкость – как будто еще один удар уничтожил бы ее безвозвратно. Когда я смотрел на Шейлу, мне хотелось совершить ради нее подвиг. Я не преувеличиваю.
Не отвлекаясь, она скупо улыбнулась:
– Перестань.
– А я ничего не делаю.
Она взглянула на меня:
– Что ты так смотришь?
– Ты моя жизнь.
– Ты
и сам ничего.
– Это точно, – улыбнулся я. – Проверим?
Она в шутку замахнулась на меня.
– Я тебя люблю, ты же знаешь.
– А я еще больше.
Шейла безнадежно закатила глаза. Затем снова посмотрела на разложенные вещи. Взгляд ее стал теплым и грустным.
– О чем ты думаешь? – спросил я.
– О твоей матери. Мне она очень нравилась.
– Жаль, что ты не познакомилась с ней раньше.
– Жаль, – вздохнула Шейла.
Мы принялись разбирать старые пожелтевшие вырезки из газет. Извещения о рождении детей: Мелисса, Кен, я. Статьи о теннисных достижениях Кена. Спортивные трофеи, все эти бронзовые статуэтки теннисистов, подающих мяч, до сих пор заполняли его бывшую спальню. Фотографии – в основном старые, до убийства. Солнышко… Так маму прозвали еще в детстве, и это прозвище очень ей шло. Фото с заседания школьного родительского комитета, где она восседает за столом в какой-то нелепой шляпке. Не знаю, что мама там говорила, но видно, что аудитория умирает со смеху. Еще на одном снимке она распоряжалась на школьной ярмарке, одетая в клоунский костюм. Наши школьные друзья любили мою мать больше, чем других взрослых, и с нетерпением ожидали, когда настанет ее очередь везти всех в школу. И вечно просили устроить очередной общий пикник у нас дома. Мама хорошо ладила с детьми: никогда не поучала нас, любила почудить и постоянно имела в запасе что-нибудь неожиданное. Ее сопровождали радость и смех…
Мы сидели так уже часа два. Шейла не спешила, внимательно рассматривая каждую фотографию. Внезапно она надолго задержалась на одной из них, вглядываясь в лица.
– Кто это? – Шейла протянула снимок мне.
Слева стояла моя мать в неприлично открытом желтом бикини, по моде начала семидесятых. Выглядела она очень легкомысленно и одной рукой обнимала счастливо улыбающегося низкорослого мужчину с черными усами.
– Это король Хусейн, – объяснил я.
– Тот, что в Иордании?
Я кивнул:
– Ага. Отец с матерью встретили его в Майами.
– И что?
– Мама попросила его сфотографироваться с ней вместе.
– Врешь.
– Вот доказательство.
– У него же телохранители и все такое…
– Наверное, она не выглядела слишком опасной.
Шейла рассмеялась. Я вспомнил, как мама рассказывала мне об этом случае. Они стояли с королем Хусейном и ждали, но фотоаппарат отца не желал работать. Он ругался вполголоса, пытаясь разобраться, в чем дело, а она делала ему страшные глаза, подгоняя. Король терпеливо ждал. Наконец его телохранитель взял фотоаппарат, мигом нашел неисправность, все починил и отдал отцу.
Моя мама… Солнышко.
– Она была такой милой, – вздохнула Шейла.
Говоря о том, как подействовало на мать убийство Джули Миллер, я не хочу пользоваться избитыми фразами типа «в