Пропавшие девочки стр. 42
говорила она и щекотала меня до тех пор, пока я не начинала вопить, как сумасшедшая. «Они утащат тебя в подземный мир и сделают своей невестой».
На секунду я представляю себе, как Мэдлин растворяется в воздухе, привлеченная звуками песни, слишком тихими, чтобы остальные могли их слышать.
– Ты дочь Шерон Уоррен, не так ли? – выдает женщина слева от меня. Последние десять минут она беззастенчиво разглядывала меня, а я изо всех сил старалась ее игнорировать. На ее лице слишком много макияжа, и она шагает по пляжу в туфлях на платформе, раскинув руки и балансируя, словно канатоходец.
Я хочу ответить отрицательно, но решаю, что в этом нет смысла, и киваю.
– Угу.
– Я Куки, – произносит она, уставившись на меня, словно ждет, что я ее узнаю. Конечно, ее зовут Куки. А как еще могут звать женщину, которая отправляется на поиски пропавшего ребенка с ярко-розовой помадой на губах и в туфлях на платформе?
– Куки Хэндриксон, – добавляет она в ответ на мое молчание. – Я тоже из Сомервилля. Я работала администратором в школе Кип вместе с твоей мамой. И твоего дедушку знала. Прекрасный человек. Я была, – она понижает голос, словно собирается открыть мне какую-то тайну, – на его похоронах.
Прошлой зимой, через три дня после Рождества, дедушка умер. Он прожил в Сомервилле всю свою жизнь и два года работал на последней мельнице, прежде чем ее закрыли в пятидесятых. В дальнейшем он возглавлял Малую Лигу и даже как-то раз был выбран городским головой, но отказался от этой должности, как только понял, как и весь город, что ни хрена не смыслит в политике. Мы с Ник звали его «По-по». На его похоронах в январе собралась половина Сомервилля. Все любили его.
Позже тем вечером мы с Ник пошли к Паркеру и вместе с ним в хлам напились СоКо. Ник пошла наверх, чтобы попить воды, а я начала плакать и, когда Паркер положил руку мне на плечо, поцеловала его. Когда Ник вернулась, у нее было такое смешное выражение лица, как будто она пришла на вечеринку, где ни с кем не знакома.
И тем не менее той ночью мы с Ник спали вместе, бок о бок, как в детстве. В последний раз.
– Как поживает твоя мама? – У нее такой явный деланый акцент, словно мы в Теннесси, а не в Вирджинии. Я заметила, что женщины говорят так, когда собираются произнести что-то, что тебе не понравится. Как будто, если проглатывать все согласные, будет сложнее расслышать, что они говорят. Приторное лицо, приторные слова.
– Я знаю, что ей пришлось пройти через… небольшую депрессию.
Она произносит последнее слово так, будто это какое-то ругательство.
– Она в порядке, – отвечаю я.
Мы снова остановились. Теперь мы почти у кромки воды.
За темной полоской мокрого песка, словно жидкий металл, блестит океан. Какая-то женщина (может, журналистка?) заинтересовалась нашим разговором. Приблизившись к нам, она щелкает кнопкой на небольшом диктофоне.
– У нас все отлично.
– Приятно слышать это. Передай своей маме привет от Куки.
– Простите за беспокойство. – Репортерша поравнялась с нами и, не замечая Куки, сует свой айфон мне в лицо. По виду не скажешь, что ей действительно неловко меня беспокоить. Она явно страдает лишним весом. На
ней