Прощай ХХ век (Память сердца) стр. 7
а на столах дежурных, покрытых зелеными суконными скатертями, по этажам стояли большие настольные лампы с белыми матовыми плафонами. Здесь было тихо и как-то торжественно, бегать не хотелось.
В Грязовце нас сначала поселили за пределами военного городка, на одной из центральных улиц в деревянном двухэтажном доме. Надо сказать, что тогда в Грязовце все дома были деревянными и, хотя он гордо именовался городом, на самом деле это был маленький поселок, станция на железной дороге. От других таких же поселков он отличался только тем, что там стоял военный полк с казармами, плацем, волейбольной площадкой и офицерским городком. Дом, в котором мы сначала жили, был старый, с покосившимся полом, маленькими комнатками и маленькими окошками, пропитанный запахами старой деревянной уборной, которая была в общем коридоре. Отца мы видели редко, он все время был на службе. Мама хотела выйти на работу в местную школу, поэтому мы искали няньку для полугодовалой Лены. С хорошими няньками в Грязовце видимо было трудно. Наконец, няньку нашли. Ее звали Маня. Манино лицо не отложилось в моей памяти. Она была какая-то серая, без возраста, в платочке и уверяла маму, что лучше нее в городе няньки нет. Маню уволили через неделю, когда обнаружились синяки на попке у Лены. Оказалось, что нянька зачем-то щипала малышку. Обижать детей в нашей семье было не принято. Попадало только Саше и то не сильно, а так, для острастки, потому что жизнь в этом ребенке бурлила, и в любую минуту он был готов к приключениям. Еще в Архангельске…
Да, вернемся на минуту в Архангельск, на улицу Розы Люксембург, где сразу за домами военных начинались бескрайние коричневые торфяные болота, поросшие низким северным вереском, цветущим в короткое северное лето нежными фиолетовыми конусами соцветий, и морошкой, любимой ягодой, в незрелом виде поедаемой нами в несметных количествах. Лишь, зарумянится один бочок у морошки, а она уже и добыча, и радость. В этих болотах еще в первую мировую войну были вырыты окопы, со временем превратившиеся в глубокие затопленные водой ямы, часто служившие последним прибежищем бездомных кошек и собак. Мы сами по весне не раз проваливались в них, но чудом оставались живы. На болотах можно было найти много интересного — от дохлой кошки, до патронных гильз и ржавых остатков оружия начала XX века. Мальчишки, и вместе с ними мой младший брат, пропадали там целые дни. Саше категорически было запрещено ходить на болота. Отец грозил ему ремнем и даже привязывал веревкой за ногу к железной кровати. Во время каждого очередного выяснения обстоятельств, по которым он попал на болота, Саша рыдал и клялся, что это было в последний раз, и на следующий же день убегал с друзьями туда, где не было видно края земли и за каждой кочкой ожидало что-то новое и неизведанное.
Сашка… Мой любимый, мой единственный брат. Он был живой как ртуть, ни минуты не мог усидеть спокойно, был необыкновенно деятельным и скорым на шалости. Он все время убегал на улицу играть с друзьями, что-то придумывал, танцевал, говорил и пел; мы прозвали его «долгоиграющей пластинкой». У него было множество друзей и товарищей, всегда и везде — во дворе, в школе и в Архангельском медицинском институте,