Просто вдвоем стр. 300
и кофе-машине работали как хорошо отлаженный механизм.
– Лукас, – натянуто улыбнулась Гвен, будто в упор не видя Жаклин.
Моей любимой напарнице было досадно, что ее мудрые слова, судя по всему, влетели мне в одно ухо и вылетели в другое.
– Привет, Гвен. Нам два американо. Ты, кстати, наверное, не знакома с Жаклин.
Гвен по-совиному повернула голову, нехотя удостоив мою спутницу взглядом, и процедила сквозь зубы:
– Очень приятно.
Жаклин улыбнулась, как будто моя знакомая, обычно приветливая, не окатила ее ледяной враждебностью:
– Мне тоже, Гвен. Какой у тебя красивый маникюр!
Ногти Гвен были разноцветными, как подарки под рождественской елкой. Мне всегда казалось, что это просто кошмар.
– Спасибо, – сказала она, глядя на Жаклин своими большими темными глазами и став еще более похожей на сову. – Сама делала.
– Правда? – Жаклин протянула ладонь, и Гвен подала ей свою левую руку для более пристального рассмотрения, а правой пробила наш заказ и взяла у меня карту. – Я тебе так завидую! У меня даже просто аккуратно накрасить ногти не получается. К тому же я играю на контрабасе, и приходится стричь их так коротко, что ничего интересного с ними не сделаешь.
«Ну и слава богу», – подумал я.
– А-а, жалко, – протянула Гвен.
Она была побеждена. Общительность Жаклин произвела на меня сильное впечатление, и все-таки я порадовался, что сегодня работала не Ив, которая настолько не любила комплименты, что реагировала на них как на вражескую атаку.
Когда мы сели за угловой столик, Жаклин заговорила о моих очках. Память с жестокой дотошностью восстановила обстоятельства, при которых эти очки полетели ночью с дивана, и на меня в очередной раз нахлынули мысли о вещах, непозволительных для ассистента преподавателя.
«Не хочу, чтобы ты останавливался», – сказала Жаклин вчера.
– Я могу сделать набросок прямо сейчас, – предложил я, вытаскивая из рюкзака блокнот и держась за него, как за спасательный круг, без которого рисковал захлебнуться в пучине.
Достав из-за уха карандаш,
я откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и пристроил открытый блокнот на колене. Жаклин покраснела, словно прочитав мои мысли.
Читай, Жаклин.
Нанося широкие штрихи, я представлял себе, что мои пальцы скользят по нежной коже. Я видел грудь, поднимавшуюся и опускавшуюся, как вчера ночью. Жаклин смотрела на мои руки, переводившие изгибы ее тела на язык линий и светотени.
Мне хотелось, чтобы она распростерлась на моей постели, скрестив запястья над головой, как на рисунке, который висел у меня на стене. Я бы легко, без малейшего давления, пробежал по ней кончиками пальцев, будоража крошечные невидимые волоски и приучая ее тело узнавать мое прикосновение. Откликаться на него. Из глубины ее груди донесся бы тихий протяжный звук – как вчера, когда мои ладони гладили ее бедра.
Черт! Рисовать Жаклин сейчас было не лучшей идеей.
– О чем задумалась? – спросил я, пытаясь отвлечься.
– Вспомнила школу, старшие классы, – ответила она.
Отвлечься удалось даже лучше, чем если бы Жаклин плеснула мне в физиономию кофе. Я решил, что она размышляла о Муре, но она сама сказала:
– Я не о нем думала.
Когда ей захотелось узнать о моих школьных годах, у меня перед глазами прошла череда картин: Бойс и наша неожиданная дружба, предательство Мелоди, боль от потери дедушки, отец и его