Просто жизнь: Повести и рассказы стр. 631
груди; плечи у Верки была хрупкие, шея — с красивым изгибом, и только огорчали слегка красноватые, огрубевшие от физического труда руки.
Пусть будет благословенна природа, сотворившая такие линии тела, такие глаза, брови, ресницы, такой высокий, чистый лоб и все остальное, что заставляло любоваться, рождало страсть и удивляло, потому что она, Верка, даже в скромной ситцевой кофтенке и полинявшей юбке была прекрасна.
Нарезав толстыми ломтями хлеб, круглый, видимо домашней выпечки, она аккуратно положила на стол шматок сала — желтоватого, густо облепленного солью, выкатила несколько помидорин, просто сказала:
— Чем богаты, тем и рады.
Алексей помог придвинуть к кровати стол, и они стали обедать, а может, ужинать — он уже потерял счет времени.
Последний раз Алексей перекусил два дня назад, хотел сразу же наброситься на хлеб и сало, но постеснялся. Съел ломоть хлеба, помидор, вежливо сказал:
— Спасибо.
— Спасибом сыт не будешь, — возразила Верка. — Ешь! По глазам вижу — оголодал.
Алексей не заставил упрашивать себя. Жалостливо поглядывая на него, Верка приговаривала:
— Мужики пожижей баб. Покуда мужик не поест, он ни на что не гож.
Алексей согласно кивал и мычал — рот был набит. Насытившись, он откинулся на спинку стула, достал кисет, огорченно вздохнул — там была только махорочная пыль.
— Зараз! — Верка сорвалась с кровати, присела на корточки перед чемоданом, порылась в нем, достала пачку папирос.
— Неужели куришь? — удивился Алексей.
Верка рассмеялась.
— Братану в подарок купила, а теперя уж ладноть.
Алексей блаженствовал, пускал колечками дым. Верка прихлебывала чай — кипяток с распаренной черносливиной. Он вспомнил, что до сих пор не узнал, где она живет, кем работает. Верка с гордостью назвала себя кубанской казачкой, сказала, что живет на хуторе, работает, куда пошлют, в колхозе.
— А тут что делаешь? — поинтересовался Доронин.
Ответила Верка не сразу. Сняла с рукава пушинку, дунула на нее, проследила, как она отлетает.
— Мешки видел?
— Конечно.
— Понял, с чего вонь?
— Н-нет.
Верка снова помолчала.
— Я, милок, курей в тех мешках вожу. Постирать бы их надоть, да некогда — утречком уезжаю. Здешние грузины люблять сациви и покупають кубанских курей не торгуясь.
Алексей нахмурился.
— Спекулируешь?
Верка поймала его взгляд, твердо сказала, покачав головой:
— Нет, милок. Спекулирують те, кто этим делом деньгу наживает, а я корм добываю. У меня тута, — она похлопала себя по шее, — ишо четыре души. Вота что война с нами сделала.
— Представляю, — пробормотал Алексей и сказал, что тоже воевал.
Верка кивнула.
— Это я по твоей медальке поняла. Чего ж тебя, такого молодого, раньше других отпустили?
— По ранению.
— Куды ж попал немец?
— В грудь.
— Хорошо, что руки-ноги целы.
Алексей хотел сказать, что в госпитале ему удалили часть легкого, но промолчал. Верка вздохнула. Синева в глазах помутнела, уголки губ скорбно опустились, лоб прорезала складочка.
— Мой братан тоже на войне был. Без ног возвернулся. Костыли поломал, теперя на подшипниках ездит. И пьеть. Пенсию в один день просаживает. Евонная жена, когда мы под немцем были, с полицаем путалась и сбегла с ним.
— Сука!
Верка покачала головой.
— Нет, милок, хужей. Сука своих щенят языком лижет и сосать себя даеть, а эта двоих детишков кинула. Самая что ни на есть… она. — Верка произнесла бранное слово спокойно, непоколебимо уверенная в своей