Прыжок в ледяное отчаяние стр. 53
и впервые не находя ответа на свой вопрос.
От тычка Каки закашлялся, схватился за пережаренное крылышко.
— Ты мне припадки давай не изображай! Сейчас на такси едем домой и до завтрашнего утра с кровати ни ногой. А завтра тебя отвезут на место и привезут. Будешь как человек себя вести — не отдам в психушку, а если… — жена вновь пребольно пхнула сапогом Мячикова.
— Какочка, тебе надо пойти к врачу. У тебя грудка не болит? Левая? — зашептал Мячиков, вытянувшись к жене.
— Сейчас у тебя заболит что-нибудь, гад малахольный! Ешь давай! — Кака встала, громыхнула судком, подвигая его под нос Мячикову, и пошла в сторону ординаторской.
Счастье — это когда родные люди сидят рядом за столом, нахваливая самый обычный обед — щи да котлеты. Перебрасываются пустячными вроде бы фразами, улыбаются незаметному жесту и взгляду, смеются над незначительными воспоминаниями. И все это имеет особый, высший смысл только для них, близких. Да и можно ли найти определение духу, негласно властвующему там, где собрана НАСТОЯЩАЯ семья? А как можно объяснить подтекст человеку, выросшему на комиксах? Или заставить не фальшивить бесслухого? Нет-нет, к семейной жизни тоже нужен талант. Особое знание и чувство.
Люша размышляла обо всем этом, заваривая чай. На душе царили покой и ясность. Муж — прежний, открытый, нежный, и сын — любящий, тактичный, курили на балконе. Разные и одинаковые. Голоса — не отличишь. Глаза — тоже. Но Сашка — черный, а Котька — белый. В маму…
— Я умудрилась купить два торта, представляете? — мать семейства развела ручонками перед лицами своих мужчин, чинно вплывших с балкона после «мужских» разговоров.
— Неужели «Наполеон»? — восхитился Шатов.
— И бисквитик? — робко поинтересовался сын.
— Остатки заберешь Жанночке, — Люша споро достала коробки с тортами из холодильника и начала высвобождать их от веревочек-пут.
— Какие ей тортики?! Она ирисок у меня месяц не видела! Нет и нет, — строго отрезал Котька, усаживаясь в своем любимом углу у холодильника.
Люша с Сашей переглянулись и прыснули.
— Ты представляешь, что он будет вытворять со своим ребенком? — Саша яростно потряс ножом и ловко стал разрезать любимый слоеный пирог, вид крема которого повергал в ужас его жену.
— Да уж, никакой шатовской вольницы! — с апломбом ответил Костя, подставляя чашку под струю крепчайшего чая, который разливала Люша.
— А то вырастет этакий самостоятельный, да ранний. Шибко умный.
— Не льсти себе, — мать легонько дернула сына за чуб и взялась за раскладывание бисквита по тарелкам.
Прожевав первый кусок торта, Костя прищурился, приступая с допросом к матери.
— Мне вот отче доложил, что ты сегодня куда-то несешься по уголовным делам. Опять во что-то влезла! Мам, бок-то не болит уже? — брюзга-ребенок слыл старшим в семье по праву.
— Коть, во-первых, никакой опасности. Одно общение с трусоватыми полуинтеллигентными телевизионщиками. Во-вторых, ты что матери указываешь?! — Люша сделала театрально страшные глаза.
— Пап, и как ты это терпишь?
— А что делать? — философски вздохнул Шатов, прихлебывая по-купечески чай из блюдечка. — Все равно будет делать то, что считает нужным. Только врать начнет. Пусть лучше в открытую в казаки-разбойники играет. — Шатов решительно взялся за новый кусок «Наполеона».
— Вот и я за правду, — жестко сказала Люша, глядя на мужа.
И Костя отметил, что слишком жестко. И слишком серьезно.
Впрочем, через минуту