Прыжок в ледяное отчаяние стр. 58
вон оторваться. Пришла за советом к батьке, а я ж не могу отказать. — И Вострый, плотоядно улыбаясь Люше, встал, бросил на стол тысячную купюру и белую визитную карточку. Конечно же, с золотыми буквами.
С уходом бухгалтера в кафе стало тихо, темно и пусто. Как после обстрела артиллерии.
«Мне нужно в туалет. И в душ. Нет, в ванную с пеной и дезинфицирующим раствором», — подумала Шатова, поднимаясь с мягкого кресла, к которому она, оказывается, прилипла. Как двадцать два года назад к стулу во время сдачи политэкономии. На том экзамене она тоже, помнится, проронила одно слово, «спасибо» — за поставленную преподавателем закорючку в ведомости.
Люша ползла в машине по продрогшей, скованной к вечеру морозом Москве и думала о том, что никакое расследование не заставит ее «бодаться» с такими людьми, как Вострый или Набросовы. Во-первых, бессмысленно. Еще один шаг — и в ход пойдут угрозы. И она, конечно, не превратится в Зою Космодемьянскую. Пойдет «садить» цветочки, не мучаясь ни минуты угрызениями совести. Но каков Вострый? Какая информационная подготовка к встрече с псевдосыщицей! Да… Очевидно, неблаговидные делишки проворачивала Виктория. Конечно, ее прикрывали. Бесспорно, она могла «зарываться». Или вдруг заняться правдоискательством? Маловероятно. Раз директриса столько лет вписывалась в эту зубодробительную систему, где жизни просчитываются на калькуляторе,
то прекрасные порывы могла лишь душить. Да и во имя чего порыв? «Это — бизнес». Универсальный ответ. Дело важное! Которое оправдывает и списывает все: вранье, воровство, унижение. Убийство? А почему нет? Лондон ведь светится в перспективе с «таким местечком!». Кончится все, конечно, дубовым ящиком и проникновенной речью очередного Протасова, но что об этом думать? Дело делать надо сейчас. В конце концов, не о торговле органами или абортивным «материалом» идет речь, и на том спасибо. А ковыряться с выяснениями, кто что отмыл и кому откатил, — б-р-рр! Вот отмыться в душе и сделать хачапури мужу — милое дело. И все решение для домохозяйки. Можно еще совместить с поэтичным Светкиным — «молчать и молиться».
Дознавательша, не отрываясь от дороги, пошуровав в сумке правой рукой, нащупала банан. Первый же кусок душистой мякоти приободрил Шатову, голова которой от напряжения и кофе раскалывалась.
«Все замечательно, если б не сыщицкий азарт. Он, задавленный, кряхтит: уж больно заманчиво с шантажом поработать. Вдруг Михайлова и впрямь угрожала чем-то Набросову? И ее связывали личные и крепкие связи с самим учредителем. Может, она решила в политику, в какую-нибудь Думу лезть? Прекрасный бизнес! Чиновницей заделаться? Еще похвальней. И Лондон ближе».
Люша, остановившись на светофоре, решительно набрала номер Влада.
— Алло, Владислав Евгеньевич? — решила обратиться официально, услышав, что Загорайло находится в людном гулком помещении.
— Да, Юлия Гавриловна? — начальственно откликнулся Влад.
— Если есть время для одной фразы, то я бы хотела ее высказать.
— Выскажите. Даже две фразы. — Люша чувствовала, что Влад работает на окружающую его «публику».
«Понятно, пассию выгуливает, вместо того чтоб убивцев ловить», — ухмыльнулась Шатова про себя, а вслух сказала: — Жуткий человечище Вострый уверяет, что Михайлова шантажировала своих покровителей. Но этой версией я заниматься не очень намерена в связи с наличием родственников, которые будут убиваться из-за моей смерти не меньше, чем Сверчков из-за гибели супруги.
Влад помолчал. Потом задумчиво произнес:
— Юлия, вы могли