Путешественник из ниоткуда стр. 146
из-за того оказался здесь, – обиженно (как мне показалось) возразил Рубинштейн.
Локомотив сипло засвистел. Поезд сбавил ход. Судя по всему, мы подходили к станции.
– Я учту, – загадочно ответила Амалия на слова Рубинштейна.
Но он почему-то сразу приосанился и стал глядеть с самодовольством, как человек, добившийся своего, так что я едва удержался от искушения скинуть его вниз с площадки. Согласен, для служащего полиции мысль была довольно странная, не говоря уже о том, что тот, с кем я желал бы обойтись столь сурово, только что спас мне жизнь. Однако, вероятно, такова человеческая натура: даже после его весьма своевременного появления я не стал относиться к шулеру лучше. Он был мне решительно неприятен. А неприятнее всего было то, что Амалия, очевидно, не разделяла моего мнения. Напротив, она была очень любезна с Рубинштейном, который не преминул отвесить ей несколько ладно скроенных комплиментов. По его словам, из всех женщин он был наиболее всего неравнодушен к блондинкам. Если бы поезд в то мгновение не остановился, Рубинштейн бы наверняка успел признаться, что питает особое пристрастие к особам из тайной службы, проживающим в Петербурге. И тогда, честное слово дворянина, я не знаю, что бы с ним сделал.
ГЛАВА XLIII
После той ночи я несколько дней не видел баронессу Корф. По ее указанию я вернулся в Петербург, где лечил свои синяки и дописывал главы этих записок, которые я в один прекрасный день надеюсь все же предложить читателю. Дело о похищенных чертежах было закончено, но оставалось еще одно, и Амалия пообещала мне, что мы непременно займемся им, как только она немного освободится. Сознаюсь, не то чтобы я не поверил ей... но все же счел бы извинительным, если бы по какой-то сверхважной причине она отступилась бы от своего слова. Впрочем, оказалось, я плохо ее знал. Однажды утром она вошла ко мне в комнату, сияющая, оживленная, и с улыбкой посмотрела на меня.
–
Особая служба или сыскная полиция? – были первые ее слова.
Удивленный и непонимающий, я попросил объяснений.
– Я дала знать о вашем усердии куда следует, – сказала Амалия, устраиваясь на стуле, – так что теперь у вас есть выбор. Столичная сыскная полиция или наша служба к вашим услугам... Решайте!
Подумав, я честно сказал баронессе, что служба в полиции мне ближе, а к работе под начальством Багратионова я, пожалуй, не готов – не умею перевоплощаться в других людей и, кроме французского, не знаю никакого другого иностранного языка.
– Значит, все же полиция, – сказала Амалия и (как мне показалось) легонько вздохнула. – Полагаю, вы правы. В нашей работе надо быть немножечко авантюристом, а вы человек серьезный, обстоятельный... Пожалуй, полиция в самом деле вам подходит больше.
Я поблагодарил ее и между прочим спросил, как обстоят дела у Рубинштейна. Ответ моей собеседницы поразил меня.
– А кто такой Рубинштейн? – осведомилась она тоном человека, который слышит имя впервые в жизни.
Сердясь на себя, я попросил прощения, что осмелился упомянуть при ней известного столичного шулера.
– Ну я-то в карты не играю, – совершенно равнодушно отозвалась Амалия. – На что он мне?
Ее интонации, убежденность, совершенно искреннее выражение лица – все, вместе взятое, могло обмануть даже самого проницательного следователя. Но тут баронесса