Разделенные океаном стр. 427
Впрочем, он говорил это каждое утро, и она неизменно отвечала ему одной и той же фразой:
— Нет, я не опоздала. Часы на Лондон-роуд показывали без четверти девять, а ваши, должно быть, спешат.
Высокие напольные часы в деревянном корпусе, на которых было десять минут десятого, втиснулись между гигантским буфетом — его полки вздымались чуть ли не до потолка — и столь же устрашающих размеров платяным шкафом. Кровать мистера Петтигру, которую он покидал только для того, чтобы наведаться в туалет, стояла под окном. Круглый столик сбоку был покрыт темно-коричневой ворсистой скатертью и завален газетами, с которыми мистер Петтигру наотрез отказывался расставаться, пока они не обретали месячную давность. Молли часто приходилось рыться в них, дабы отыскать статью, которую он непременно желал прослушать вновь.
— Хотите чашечку чая? — предложила она.
— Хочу, и сделайте его покрепче. Вы же знаете, что я предпочитаю крепкий чай.
— Поэтому я всегда завариваю его крепким, — отозвалась Молли и отправилась в кухню, где Филомена оставила поднос с двумя чашками и блюдцами, вазочкой с кусковым сахаром, маленьким кувшинчиком молока и тарелкой сухого печенья, которое мистер Петтигру всегда ел с большим удовольствием.
Эта комната с ярко-желтыми стенами и симпатичными занавесками в цветочек разительно отличалась от той, в которой мистер Петтигру провел последние годы, но он не позволял сдвинуть с места ни единого предмета мебели или хотя бы сменить жуткие оливково-зеленые обои в темно-синюю полоску на что-нибудь более симпатичное. Даже потолок, который, похоже, не белили с начала века, оставался, по его требованию, отвратительного грязно-желтого цвета. Большой дом на Копперас-Хилл после его кончины должна была унаследовать Филомена, старая дева лет сорока, владевшая долей в ювелирном доме в Саутпорте.
Молли вернулась с чаем.
— Он такой крепкий, что в нем стоит чайная ложка, — жизнерадостно заявила она, но удостоилась лишь кислого взгляда в ответ. — Какую газету почитать вам сегодня утром? — осведомилась она.
— «Геральд», — проворчал мистер Петтигру. Он никогда не называл ее по имени. — Что пишут в заголовках?
— «Гитлер запретил браки между евреями и немцами», — прочла Молли.
— И правильно сделал. — Старик уставился на нее выцветшими глазами, которые почти ничего не видели. — Вы еврейка?
— Нет, я ирландка. Неужели вы не слышите этого по моему акценту?
—Ирландцы ничуть не лучше евреев, — проворчал он.
Молли с трудом подавила желание выплеснуть чай ему в физиономию, вовремя напомнив себе, что перед ней старый инвалид и что его замшелые тошнотворные жизненные устои ничего не значат для нее.
— Джордж Бернард Шоу — ирландец, — заявила она. — Как и Китс, кстати, и Синг, и много других известных личностей. — Старому козлу нравилось, когда ему возражали.
— Шоу драматург, — с нескрываемым презрением буркнул мистер Петтигру. — Я терпеть не могу театр. Не понимаю, кому он нужен. Остальные двое — поэты, а поэзия всегда представлялась мне уделом бездельников.
— А есть вообще что-нибудь, что вам нравится, мистер Петтигру? В таком случае я постараюсь вспомнить фамилию ирландца, который этим занимался.
По его лицу, похожему на обтянутый кожей череп, но на удивление гладкому, несмотря на девяносто
лет, промелькнуло подобие