Разрозненные страницы стр. 173
ответ этого ребенка поразил меня в самое сердце. Подняв глаза, он сказал задумчиво:
– Знаете, я хотел бы быть двумя маленькими собачками… – И еще прибавил: – Мы бы тогда могли играть друг с другом…
Подумать только, как же был одинок этот любимый ребенок и какое невероятное желание, не доступное пониманию взрослого, могло возникнуть у него.
А дела у нас шли ничего. Борис Брунов держал все на своих плечах, для всех был опорой. Зрителям он очень нравился – я уже об этом говорила. А вообще тогда там совсем не знали ничего и не слыхали о русской эстраде. Она была для них terra
incognita. Мне было просто интересно выходить на аудиторию, которая меня сроду не слышала. Например, когда я не впервые приезжала в Прагу, я читала в газетах заголовки: «Риночка приехала!». Верно смешно, но они меня очень полюбили в Чехословакии. Я читала и русские, и самые известные чешские стишки, которые чехи знают все – от двухлетних крошек до девяностолетних дедушек. А тут выхожу на сцену и знаю, что меня никто не знает.
В нашем Министерстве мне говорили, чтобы я ни в коем случае и не пробовала читать по-русски. Но мне все-таки было интересно, как это будет воспринято.
Когда я появлялась на сцене (обыкновенная дама в длинном концертном платье), они разглядывали меня, совершенно не подозревая, что́ я буду делать: начну ли сейчас петь или танцевать. И когда я произносила фразы от лица ребенка голосом четырехлетнего человека по-русски, зал просто переставал дышать от удивления. Я продолжала рассказывать, и вдруг на второй-третьей минуте – дружный смех. Детские интонации были так неожиданны, подлинны и смешны даже для англичан, что они начинали смеяться громче и аплодировать. А потом уж я смело читала стихи английские. Я нечаянно их знала – мне Корней Иванович Чуковский подарил томик Милна. И я еще рассказывала и читала разговоры с детьми из моей записной книжки, разумеется, переведенные на английский. Ну, вот и все.
Так мы «брали города». Конечно, было трудно.
И надо было преодолевать в каждом городе заново и страх, и барьеры чужого языка.
Моим «мистером Хиггинсом» был дирижер маленького английского оркестра, который ездил с нами по городам, где нас никто не знал. Однако у меня все-таки нашелся один знакомый.
Однажды во время концерта меня вызвали за кулисы: ко мне пришел высокий человек в одежде священника. Мы поздоровались.
– Мадам Кэтрин, – сказал он (меня отправили по паспорту как Екатерину, а афишу делали англичане, которые так и писали – Кэтрин), – простите меня. Вы меня не знаете, а я вас знаю.
Ну, я думаю, еще бы: конечно, слушал меня по радио или на пластинке. Оказывается, ничего подобного! Он объяснял мне:
– Видите ли, я очень люблю кошек. И вот в журнале «Советская женщина» я видел снимок вашей кошки. Вы сидели вместе с ней. И поэтому я вас знаю. У вас очень красивая кошка.
Вот видите, какие бывают знакомства! Но мне тоже досталось какое-то количество комплиментов. Хорошо, что я немного умею говорить по-английски. Он сказал, что я им очень понравилась.
– Знаете, мадам, – сказал он еще, – дело в том, что англичан надо удивить. И вы это сделали. Мы слышали певцов и скрипачей,