Рецидив жизни стр. 31
подпольные лаборатории, которые научатся получать иммунорм… И однажды наступит день, когда нас, мертвых, станет больше, чем вас, пока еще живых. И тогда уже вы будете гнить в лагерях, которые сами же и построили…
Я открываю глаза и, повернув голову, встречаю обращенный на меня взгляд Анны.
— О чем ты думал? — спрашивает она. — Ты улыбался.
— О том, что все будет хорошо, — отвечаю я.
Хочется пить. Наша бутылка давно была пуста. Да и все равно у меня ее выбили из рук перед посадкой в машину.
— А разве может быть все хорошо? — поднимает брови девушка.
Я не отвечаю, потому что не знаю, что ответить.
Четверо наших попутчиков тупо и равнодушно смотрят на то, как мы жестикулируем. Выглядят они плохо — наверное, был большой до-реанимационный период.
— Я боюсь остаться одна, — говорит Аня. — Боюсь, что нас разведут по разным камерам.
— До камеры дело, может, и не дойдет, — улыбаюсь я. — Но если что, держись за меня покрепче.
Я тоже не представляю себе прежнего одиночества. И если нас не убьют сразу, я сделаю все, чтобы… А что, собственно, я могу сделать?..
16
Когда дверь фургона открывается, я вижу лагерь.
Но это не тот лагерь, в котором мы были. Нет знакомых бараков, плаца и бетонной стены. Есть коридоры из густо переплетенной колючей проволоки и подобие камер — огороженные той же самой колючкой участки земли под открытым небом.
Ух ты! Да это ж прямо курорт по сравнению с нашей зоной! День и ночь на открытом воздухе, когда над головой то солнце, то звезды. И можно лечь, потому что в «камерах» довольно свободно.
Значит, нас привезли не в ту зону, а — в другой лагерь. Спасибо менту-водителю, который не захотел везти нас в отделение! Ведь по ориентировке нас обязательно вернули бы в наш прежний лагерь. А теперь… Теперь найдите-ка нас, попробуйте!
Мы вылезаем из машины и оказываемся в коридоре, образованном двумя рядами солдат в ОЗК и противогазах, за которыми не видно лиц и глаз. Все тот же кошмарный сон, от которого нельзя проснуться!
Человек с нашивками мамлея поверх защитного костюма осматривает нас.
Мы с Аней стоим, крепко взявшись за руки, всем своим видом давая понять, что мы неразлучны, что мы — единое целое. Мамлей задерживается возле нас, осматривает с ног до головы, зачем-то даже оттягивает кожу на руках, под локтем, прокатывает ее между пальцами.
Потом делает знак двум ожидающим солдатам, и те расталкивают нас по разные стороны — четверых наших спутников в одну, нас с Аней — в другую. Деление по
принципу консервации, наверное. Те-то четверо совсем плохи. У одного из них, когда офицер проводил свой тест, кожа на руке просто оторвалась, как кусок старой мебельной обивки, и теперь висит, открывая серое, надорванное щипком лейтенанта, мясо.
Я смотрю на огороженные участки, в которых обитают рецидивисты, и вижу, что мужчины и женщины содержатся в них вперемежку, так же, как и в нашем старом лагере. Значит, у них нет никаких особых причин разделять меня и Анну по разным «камерам».
Сначала солдаты уводят тех четверых и вталкивают их в ближайший большой загон, где собраны несколько десятков плохо сохранившихся трупов, и довольно тесно. Потом возвращаются