Рецидив жизни стр. 5
тянемся по этому коридору и выходим во двор.
Там весна. Я знаю, что сейчас должна быть весна, но я не различаю ее цвета, не слышу ее звуков, не чувствую ее запахов. Все одинаково серо — и земля, и снег, и форма солдат, стоящих на вышках, и даже само солнце. Пение птиц не пробивается через мои одеревеневшие барабанные перепонки, я даже мегафон, в который отдает команды старший караула, нормально слышу не больше, чем за десяток метров. И никаких запахов, совершенно никаких, вообще.
Когда мы выходим из камеры, та девушка жмется ко мне и даже берет меня за руку, чтобы не отбиться.
Она так и идет рядом до самого автозака, в который нас загружают.
Вдоль коридора и дороги, по периметру огрождения, в кузове автозака — везде насыпана хлорка. Во всяком случае, можно предположить, что это хлорка, судя по бочкам и ящикам с надписью «Хлор», стоящим чуть ли не на каждом шагу.
Езда в автозаке — испытание, потому что приходится сидеть, а когда сидишь, напряженные мышцы уже через пять минут костенеют и их стягивает такая судорога, что могут просто не выдержать и лопнуть связки. Боли-то нет, ее не чувствуешь, а вот встать потом вряд ли сможешь. А не сможешь встать — тебе конец, потому что солдаты разбираться не будут, у них нет ни времени, ни желания возиться с обездвиженным трупом. А вот патронов они, кажется, не считают. Поэтому в битком набитом автозаке все время нужно привставать и постоянно разминать мышцы, не позволяя им чрезмерно долго сокращаться.
Девчонка опускается на деревянную скамейку рядом со мной. Я объясняю ей, что нужно постоянно следить за спиной и ногами, чтобы на выгрузке не получить пулю в лоб.
Машина трогается.
— Как тебя зовут? — спрашиваю я.
— Аня, — отвечает она. — Звали.
— Как ты умерла?
— Наглоталась таблеток.
— Зачем?
Она пожимает плечами, отворачивается.
Действительно, глупый вопрос. Отчего двадцатилетняя девчонка может наглотаться таблеток? От несчастной любви, конечно.
Вот так…
Хотела девочка умереть, забыть, не знать и не думать…
А ей — лагерь, автозак и вечную память. Каково теперь девочке?..
Каждые три–четыре минуты я встаю и заставляю вставать и разминать мышцы ее. Она, конечно, подавлена своим новым состоянием, новыми ощущениями и необходимостями.
— Откуда ты знаешь язык жестов? — спрашиваю я ее.
— Я педагог. Учила глухонемых детей. А ты?
— А у меня мать глухонемая.
Скамейка под нами подпрыгивает на ухабе так, что мы подлетаем к потолку.
Я замечаю, как сидящий напротив старик, освобождавший Анну из мешка, ударяется рукой о скамью, едва не завалившись на пол.
Серый ноготь на его пальце заламывается от удара и сползает на сторону, но старик ничего не замечает. А заметив, через минуту, он отрывает ноготь от пальца и рассматривает его, близко поднося к подслеповатым глазам. Потом теряет интерес и роняет ноготь на пол.
Анна трясет меня за плечо.
— А ты давно здесь? — спрашивает она, когда я поворачиваюсь.
— Давно. Я умер в декабре. Какой сейчас месяц?
— Март.
— Что слышно там, у живых?
Она пожимает плечами.
— Что говорят про мертвых? — пытаю я.
— Разное. Одни предлагают кремацию, другие требуют равных прав.
— Ничего не изменилось, — киваю я.
— Отчего ты умер? — спрашивает она.
Вместо ответа я расстегиваю