Робин Гуд с оптическим прицелом. Путь к престолу стр. 244
любовью к Роберу, естественно. Конечно, ей не хватало изящества манер и всего того, что непременно приобрела бы, вырасти она при настоящем дворе, но… Поверьте, это даже было к лучшему. Манерам научиться можно и в семнадцать, а вот сохранить в себе искренность, поварившись в котле придворных интриг — вряд ли. Сама я в последние годы кривила душой ежечасно — из-за того, что так принято, из-за страха перед мужем и свекровью, да и от скуки или ради собственного развлечения. А здесь, прикрываясь чужим именем, я впервые разрешила себе быть самой собой, как дома, в Памплоне, и зажила настоящей жизнью. И — удивительное дело! — одновременно сама уже почти верила в то, что незнакомый мне человек, перед которым так преклонялись окружающие, и мне не совсем чужой. Этот неведомый проходимец и у меня почему-то с каждым днем вызывал все более теплые чувства, так что я и сама удивлялась. И даже беспокоилась, я не разрушаться ли эти чары с появлением, собственно, самого самозванца… Но пока у меня хватало и других проблем.
Во-первых, сторонники моего любезного деверя принца Джона, носившего в семье весьма меткое прозвище Слизняк, принялись за осаду Скарборо. Да с таким усердием, что всем паломникам не только не удалось продолжить свой путь к славной деве Эверильде, но и со всем религиозным усердием пришлось приняться за рытье рвов и свершение других важных дел, включая даже оборону города с оружием в руках.
Во-вторых, провидение, видимо, решило вознаградить меня за годы, проведенные в одиночестве, и вознаградило столь щедро, что у меня едва хватило сил эти дары принять. Счастье и любовь явились ко мне в лице самого занимательного из всех персонажей этой истории. Представьте себе монаха, столь толстого, что он, казалось, вот-вот лопнет от теснившегося под кожей жира. На круглом лоснящемся лице хитро поблескивали окруженные трогательными девичьими ресницами голубые глазки, курносый мясистый нос отливал краснотой, переходящей на щеки,
а маленький ротик способен был вливать в себя столь огромные порции вина, эля и браги, от которых обычный человек скончался бы, не сходя с места. А этот бодрячок лишь становился болтливее и деятельнее, чем раньше. Говорун он был первоклассный, и умел повести разговор столь велеречиво, что через некоторое время собеседник переставал замечать, а какую, собственно, околесицу несет этот беглый монах. А то, что он беглый монах, сомнению не подлежало. Он, как заправский проповедник, лихо сыпал цитатами из Библии и Евангелия к месту и не к месту, а некоторые высказывания, по-моему, сочинял сам тут же, на месте, но делал это с таким апломбом, что ни у кого не оставалось сомнений в его великой учености. Носил он замызганную до невероятности рясу, а поверх нее — все, что заблагорассудится, вплоть до доспехов, если находились способные прикрыть столь могучие телеса. Из головных уборов более всего он уважал епископскую митру, страшно даже подумать, каким образом к нему попавшую. А так как митра была ему слегка маловата, то он сдвигал ее набок, что придавало ему вид весьма потешный и залихватский. Прибавьте к этому прозвание Адипатус, которым он предпочитал именоваться со всей серьезностью, и должность Примаса Англии, в которую, подозреваю, он сам себя, ничтоже не сумняшеся, и рукоположил,