Робин Гуд с оптическим прицелом. Путь к престолу стр. 253
дело рубишься на учебном поле и совсем другое — в бою. Там выжить надо, вот и изгибаешься так, как для тренировочного поединка ni v zhist не согнешься… Значит, скоро тебе совсем просто станет верхом ездить, — заключил он. — Привыкнешь…
…Королева-мать оказалась дамой, исключительно приятной во всех отношениях. Она не лезла в управление страной, не обременяла меня бесконечными советами, не демонстрировала своей власти моим друзьям-товарищам и почти не требовала материальных затрат. Собственно говоря, единственным советом, полученным от нее, было: не давать свою королевскую мантию кому попало — не так поймут!
А личных просьб у нее оказалось всего три:
— Я очень прошу тебя, Робер, — сыном она называла меня только на людях, — я очень прошу тебя лично проследить, чтобы твои люди не обидели Жозефу. Поверь: девочка заслуживает доброго мужа и хорошей семьи…
Я поклялся, что Маркс либо в самые кратчайшие сроки сделает ее служанке предложение, либо навсегда оставит девчонку в покое. Она улыбнулась и продолжала:
— Еще хочу тебя спросить: ты поможешь моему брату — королю Наварры, если Ричард пойдет на него войной?
— А какую помощь ты считаешь необходимой? Деньгами — хоть сейчас, войсками — ни за что. У меня их и так не богато. Зато могу сам высадиться во Франции… э-э-э… в Нормандии, и сделать так, чтобы папе Дику стало не до Наварры. Хочешь?..
Беренгария задумчиво покачала головой:
— Знаешь, вот чего уж я не хочу, так это чтобы ты сражался с Ричардом, — проговорила она.
Наверное, она ждала какого-то ответа, но что отвечать я не знал, а потому промолчал. Вдруг она шагнула назад, низко опустила голову и, глядя куда-то в район своих коленей, тихо произнесла:
— Ты — мой единственный друг. Тебя всегда окружали соратники, товарищи, друзья, а потому тебе не понять, как может быть страшно за своего единственного друга и защитника. Но поверь мне на слово, — она задумалась, подбирая аргументы. — Менее всего я готова к тому, чтобы ты рисковал жизнью. Даже ради меня, не то, что ради моего брата…
Мне стало ее так пронзительно жаль, что я, наплевав на все опасности такого поступка, просто обнял ее, прижал к себе и нежно погладил по волосам:
— Не бойся, малыш. Пока я жив — а жить я собираюсь долго! — тебя никто не то, что тронуть — плохо посмотреть на тебя не посмеет! Без риска испортить себе здоровье навсегда! И остаток жизни…
Она замерла в моих руках, потом подняла на меня глаза и прошептала:
— Обещай, что не объявишь войны Ричарду без крайней на то нужды!
Я посмотрел в ее встревоженное лицо, в ее огромные глаза, в которых читалась нешуточная тревога… Очень жаль, что она думает, будто меня легко убить, но женщину не переспоришь, и ни в чем не убедишь… Как говорится… то есть — как будут говорить: «С женщинами и телевизором спорить бессмысленно».
— Клянусь!
Как же она Ричарда боится!.. Вот же — козел! Так свою жену запугать! Скотина мелкотравчатая!.. Впрочем, зря ты так сделал, честно тебе скажу. Теперь это — МОЯ ЖЕНЩИНА! А что бывает с теми, кто обижает моих женщин — скоро узнаешь. В этом я тоже клянусь…
…Так. Значит, раз воевать мне не разрешают — мы и