спустились на шею, погладили тонкую кожу за ухом, обрисовали линию плеча, сдвинув в сторону край шали. Потом – ещё ниже, вдоль кромки платья, по верхушке выглядывающего в декольте полушария груди…Я задышала чаще, чувствуя, как охотно отзывается тело на эти прикосновения.– Над этим вопросом я тоже подумаю.Ну а что? Раз не воспользовался моментом, пусть терпит! В конце концов, я же леди? Леди! Имею полное право немножко покрутить турнюром.– Значит, подумаешь? – медленно переспросил герцог, и в его голосе мне померещилась скрытая угроза, от которой подкосились коленки и остро-приятно екнуло в животе.– Подумаю, – храбро подтвердила я. – Для принятия решения сейчас мне, знаешь ли, не хватает аргументов!Как я и предполагала, аргументы за этими словами последовали более, чем убедительные.Я уже всерьез подумывала о признании полной и безоговорочной капитуляции (только вот еще один махонький аргументик в ушко, и в шею, и снова в губы…), как что-то заставило меня замереть изваянием и прислушаться. Но что именно я поняла только тогда, когда вопль «Эрилин?» раздался уже буквально на дорожке перед беседкой.Я отскочила от герцога ошпаренной кошкой, а в следующее мгновение Грей показался в свете единственного фонаря.– О, прошу прощения, – заметно стушевался он, увидев в беседке две фигуры – мужскую и женскую. – Я разыскиваю свою сестру… э… Эрилин?Уже в карете, когда мы возвращались домой, под аккомпанемент братских возмущений о моей беспросветной глупости, я подумала о том, что ответа герцог так и не получил. Впрочем, у меня имелись все основания полагать, что он о нем смутно догадывался. И мысль об этом, и о том, что ждет меня дальше вызвала улыбку и новое, удивительно приятное томящее чувство внизу живота.– …ты чему улыбаешься?– Да как представлю, что с тобой сделает маменька за то, что ты за мной не уследил, если ты ей все расскажешь, как обещаешь…Остаток пути до дома прошел в благословенной тишине. – Пожалуйста, миледи, – слова Марианны выдернули меня из паутины воспоминаний.
Я встрепенулась и покрутила головой, придирчиво разглядывая себя в зеркале. Высокая прическа открывала длинную шею, украшенную маминым сапфировым ожерельем – одним из тех немногих, что удалось сохранить при конфискации, как родовую ценность виконтов Рейвенов. Декольте темно-синего бархатного платья было бы просто неприлично низким, если бы кружево, оттеняющее белизну кожи и прикрывающее ее от жадных глаз. Отражая глубокий цвет платья, и мои глаза, обычно серые или серо-голубые, казались почти синими.
Маменька определенно превзошла себя. Ее жизненный девиз: «В обществе главное не быть, главное – казаться», – буквально звучал над ухом. Не знаю сколько бедному папеньке придется пролить слез над распиской, но выглядела я не хуже, чем какая-нибудь герцо… принцесса. Пусть лучше будет принцесса.
– Спасибо, Марианна. Превосходно. Можешь идти.
Горничная поспешила спасать терпящую бедствие виконтессу, а я провела рукой над скромным рядом флаконов с духами, и пальцы сами собой замерли над пробкой в виде аметистовой розы.
Я улыбнулась. Вечер определенно обещал быть… насыщенным.
А спустя полтора часа я стояла у окна в компании маменьки, почтенной баронессы Голденфайр – стародавней маменькиной подруги – и ее дочери, девицы примерно моего возраста с кислым лицом и презрительным взглядом. Дамы утверждали, что в детстве мы были неразлучны, я смутно припоминала, что, кажется, оттаскала одну девчонку за подобного цвета волосы, когда та разбила мою