Роман с куклой стр. 96
вижу! – засмеялся Федор.
– Ну, спасибо.
– О прошлом годе к нам много приезжало… – продолжил тот. – В июле, должно, тоже понаедут. Интересна им наша жизнь.
– Раньше как было? – сухо сказала хозяйка. – Раньше мы уходили от мира, чтобы выжить. А теперь мир идет к нам, чтобы выжить…
Скоро Михайловский убедился в том, что в словах его хозяев была заключена своеобразная правда. Этот старообрядческий поселок ничем не напоминал обычные русские деревушки. Здесь не пили и много работали.
Многодетные, работающие от зари до зари сибирские староверы – кержаки (так их еще называли) – давали ощущение надежности. У них была своя лесопилка – делали в основном
срубы. Избы были чистые, бревнышко к бревнышку, в доме – идеальный порядок, все всегда чем-то заняты. В каждой семье по семь-двенадцать детей, но бедных не было. Все жили в достатке. Дети выглядели здоровыми, красивыми и счастливыми.
Телевизор не смотрели, радио не слушали, к прочим благам цивилизации относились скептически. Была в поселке обычная школа…
Михайловский знал, что старообрядчество появилось на Руси после церковной реформы, которую провел патриарх Никон. Старообрядцы посчитали, что церковное обновленчество – симптом близящегося конца света, и, чтобы не связывать себя с «дьявольской», как они считали, властью, стали основывать скиты в труднодоступных районах России.
Еще Михайловский знал, что кержаки неохотно идут на контакт с людьми с «большой земли», а если приходится, то после общения с ними очищают себя с помощью молитв, а посуду, из которой пьют-едят гости, разбивают. Им нельзя пить, курить, нецензурно ругаться, кричать на детей, жить не трудясь.
Много чего знал о кержаках историк Михайловский – в теории, но на деле оказался поражен совсем другим. У этих людей, живших в Шарыгине, были какие-то особенные лица. Словно ожили старинные фотографии…
Это был тот самый русский генотип, который почти затерялся – особая выразительность глаз, одухотворенность лиц. Эти люди все время улыбались – такой доброжелательной, с хитринкой, улыбкой. И ни малейшего повышения тона в разговоре, никакого намека на нервозность. Только мягкие интонации, спокойный голос. Первое время Михайловский никак не мог привыкнуть к этому.
– А медведи тут есть? – как-то спросил он.
– Есть. Хозяин он нашей тайге, к тому же неглуп и зря на человека не идет. В прошлом годе случай вот был, – стал рассказывать Федор. – Женщины малину собирали, одна и вышла на спящего мишку, вскрикнула и – в обморок. Мишка встал, понюхал, перевернул на спину, лизнул лицо – та очнулась. Ни жива ни мертва! А мишка высыпал ей на грудь собранную малину и удалился… Вот оне какие бывают!
– А что, Федор, детям запрещаете дальше учиться?
– Нет, Петрович, кто хочет, тот учится. Запретов нет! Главное только – избегать излишеств… А мы как-то и не рвемся учиться. Вот научились от топора, от топора и живем. Дед отца научил, отец нас – это наш университет.
– Нет, я бы тут долго не смог прожить, – честно признался Михайловский. – Уж больно много мошкары! Оводы какие-то, комары, гнус… Да на мне места живого нет!
– Это и хорошо, – не согласился Федор. – Кабы не мошкара эта, защитники наши, – уж давно б разграбили тайгу, леса все вырубили, туристы все мусором забросали… А если неймется тебе, Петрович, так ты дальше иди. Чего