Ровесники: сборник содружества писателей революции «Перевал». Сборник № 3 стр. 107
Нашей большой страны
Рукопожатия мертвецов
Ныне отменены.
Вот ты идешь. У себя впереди
Шариком катишь грусть,
И нервный фонарь за тобой следит,
И я за тебя боюсь.
Видишь вон крышу? Взберись на нее,
На самый кончик трубы,
Увидишь могилы на много верст,
Которые ты забыл.
И над землею высоко,
С вершин, где реже мгла,
Увидишь, как кладбище велико,
И как могила мала.
Он кончил. Выслушав его,
Фонарь огонь гасил.
И я молчал. А ночь у ног
Легла без сил.
* * *Ушел. И сонная земля
Работы ждет опять…
Спасская башня Кремля
Бьет пять.
В небе утреннем облака
Мерзнут в синем огне:
Это Колькина рука
Начинает синеть…
IIПоздно, почти на самой заре
Пришел, разделся, лег.
Вдруг у самых моих дверей
Раздался стук ног.
Дверь отворилась под чьим-то ключом —
Мрак, и опять тишина,
Я очутился с кем-то вдвоем.
С кем — я не знал.
Кто-то сел на мой стул,
Тихий, как мертвец.
И только слышен был стук
Наших двух сердец.
Потом, чтобы рассеять тишь,
Он зажег свет…
— Миша, — спросил он, — ты не спишь?
— Генрих, — сказал я, — нет.
Старого Гейне добрый взгляд
Уставился на меня…
— Милый Генрих, как я рад
Тебя, наконец, обнять.
Я тебя каждый день читал
Вот уже сколько лет…
Откуда ты? Какой вокзал
Тебе продал билет?
— Не надо спрашивать мертвецов,
Откуда они пришли.
Не все ли равно, в конце концов,
Для жителей земли?
Сейчас к тебе с Тверской иду,
Прошел переулком, как вор.
Там Маяковский, будто в бреду,
С Пушкиным вел разговор.
Я поздоровался. Он теперь
Самый лучший поэт,
В поэтической толпе
Выше его нет.
Всюду проникли и растут
Корни его дум,
Но поедает его листву
Гусеница гум-гум.
Я оставил их. Я искал
Тебя средь фонарей.
Спустился вниз. Москва-река
Тиха, как старый Рейн.
Я уж хотел подойти, вдовец,
К женщине на берегу,
Но во-время вспомнил, что я — мертвец,
Что я ничего не могу.
Я испустил тяжелый вздох
И шлялся часа три,
Пока не наткнулся на твой порог,
Здесь, на Покровке, 3.
Скажи, это верно, что вся печать
Бешеным лаем полна,
И только Воронский должен молчать,
Один — как в небе луна?
Еще я слышал — который год
В литературе тьма,
И в этой тьме визжит и орет
Швабская школа — Мапп.
И больше всех — горячей и злей
Родов (такой поэт).
Его я знал еще в жизни моей —
Ему полтораста лет.
Пфицером звался тогда он. И мысль
И стих были так же глупы…
Стар он, как бог, и давно завелись
В морщинах его — клопы.
И будто в вашей пресной стране
Безыменский — соль земли,
И даже — передавали мне —
Троцкий его хвалил.
Но я не верю его словам,
Я думать иначе привык:
Не так велик Безыменский сам.
Как промах вождя велик.
Ах, я знаю: удивлен ты,
Как в разрушенной могиле —
На твоем я слышал фронте
Эти скучные фамилии.
Невозможное возможно,
Нынче век у нас хороший —
Ночью мертвых осторожно
Будят ваши книгоноши.
Всем им книжечек, примерно,
По пяти дают на брата,
Ведь дела идут нескверно
В Литотделе Госиздата.
Там по залам скорбным