Библиотека

Русская дива стр. 606

Размер шрифта
-
+
Тема

одна мелочь портила эту картину фешенебельного бродвока. Евреи. Поразительно, как всего за одни сутки можно изменить людей. Каких-нибудь 30–40 часов назад в той же Москве и на том же Белорусском вокзале эти люди выглядели буржуями — в их болгарских дубленках и каракулевых пальто. В поезде они ели бутерброды с икрой, пили шампанское и дерзко мечтали о Канаде, США, Австралии и отдыхе в Эйлате и на Багамских островах. Их речь была пересыпана такими фартовыми словами, как «моргедж», «кондоминиум», «лоун» и «шевроле-эмпала». Но вот их пропустили через ночной морозный отстойник на брестской привокзальной площади, через таможенный досмотр и осмотр анальных и прочих отверстий, и — где их дерзкая самоуверенность вечного народа, прошедшего от Египта и Испании до Персии и России? Где их пресловутое остроумие? Где их мудрые глаза Спиноз и Эйнштейнов и пылкие очи Эсфирей? Жалкое, потное, растерзанное и пугливое стадо с сопливыми, плачущими детьми. Окруженные пограничниками с собаками, они волоком тащат по перрону свои незакрывающиеся чемоданы, из которых вываливаются трусы, детские пеленки и семейные фотографии. Снежная поземка подхватывает эти пеленки и фотографии и сметает с платформы под колеса поезда.

— Ну и народ! — громко сказал молоденький лейтенант-артиллерист своей жене в свежем перманенте. — Два рубля жидятся на грузчика потратить! Тьфу!

— Стадо! — согласилась его юная жена.

— Что ж вы хотите от изменников Родины? — сказал рядом какой-то дипломат.

— Скоты! Чистые скоты! — поделился с ним своим возмущением молоденький лейтенант.

Тут какой-то старый, хромой, небритый и в мятом пальто эмигрант, отставший от группы евреев и тащивший одной рукой фибровый чемодан, другой — плачущего пятилетнего внука, споткнулся и упал на своем подломившемся протезе, брякнувшись лицом о промерзлый бетон перрона. Половина его деревянной ноги отлетела в сторону сержанта-пограничника с собакой, отчего собака тут же взмыла в воздух, в прыжке схватила этот кусок протеза и, притворно рыча, стала терзать его в своих белых молодых клыках, предлагая старику игру в «А ну-ка, отними!» Сержант закричал ей: «Фу! Брось! Отставить!», испуганный еврейский ребенок заревел в полный голос, а инвалид сел на землю, лицо его было в крови. Учуяв запах крови, собака тут же оставила протез и ощерилась теперь уже не игривым, а грозным рычанием. Но сержант-пограничник прикрикнул на нее и увел в другой конец перрона.

— Кошмар! Идем отсюда! — брезгливо сказала жена лейтенанта.

Инвалид с разбитым лицом попробовал встать, но тут же опять завалился на бок и только теперь обнаружил, что его протез сломался и одна нога короче другой. Окровавленный и одноногий, в мятом пальто, вспоротой меховой шапке, с ревущим рядом сопливым внуком, он был похож на алкаша, вывалившегося из сельпо.

— Я не понимаю, зачем их выпускают! — сказал лейтенант дипломату. — Только нашу страну позорят!

И вдруг из этого окровавленного человека-обрубка до них донеслись слова:

— Ты, артиллерия! Ты можешь из миномета в печную трубу попасть? А?

— Что он говорит? — переспросил лейтенант у дипломата.

— Он спрашивает, можешь ли ты из миномета в печную трубу попасть, — сказала лейтенанту его юная жена.

— Это еще зачем?

— А я могу! — сказал инвалид и, опираясь на плечо своего внука, встал. — И внука научу. Так что встретимся на Голанских высотах! Пошли, Менахем!

И, опираясь на плечо ребенка, запрыгал по платформе в

Переход на страницу
Ваш комментарий
Рейтинг

Имя, оценка и комментарий будут опубликованы после модерации. Не указывайте личные данные. Политика конфиденциальности.