Русский частокол стр. 3
оставили. Бревно дождь погасил, сосенка же сгорела. А потом молния уже в дуб ударила. Но загорелся он не сразу, поначалу расщепило его, и тока потом огонь по древу от средины, где расщеп, к кроне пошел. И что дивно, отец, как загорелся дуб, так гроза тут же и прекратилась. Чрез время малое уже солнце светило. Ну я обходами домой.
— Пошто обходами?
— Дабы высохнуть немного под солнцем-то.
Старейшина хмыкнул:
— Хм, вроде не врешь.
Вавула воскликнул:
— А чего мне врать-то? Не дитя уже, не отрок, считай мужик, осталось домой жену привести, да свой дом поднять. Уже двадцать один год.
— Слыхал я, Вавула, ты на дочь старейшины рода Кобяка в Вабеже, Ведану, глаз положил?
— А чего? Девка хорошая, статная, красивая, здоровая. И из семьи равной.
— Откель у тебя мысли такие — равной? Али не ведаешь, что старейшину на вече избирают?
— И все одно, главенствует в роду старейшина. Вот и Ведана — дочь старейшины.
— А как же Голуба, дочь гончара Лихаря Рубана? Мы ж с ними о твоей свадьбе договорились. И он согласился, и Голуба.
Вавула понимал, что пойти против воли отца открыто и ныне вызовет только гнев у родителя да упорство, которое уже не сломить, посему схитрил:
— Ну вы ж пока тока договорились. До сватовства дело-то не дошло?
— Умыкнешь ее завтра, и сделано, почитай, дело. Остальное пойдет само собой.
— Ладно, треба умыкнуть невесту, умыкну. А где землю мне община выделит под дом?
— Община и решит, земли свободной на селе много.
— Добре, отец, пойду переоденусь, а то хворь подхвачу и вместо праздника на лаве огненным валяться буду.
— Ступай и — гляди у меня!
— Отец, это ты сыну, которому двадцать один год?
— Для меня ты до смерти дитем будешь.
Вавула зашел в дом, переоделся. Внутри дом состоял из теплого помещения — комнаты с одним-единственным окном, больше для проветривания, потому как топился зимой по-черному. Подстава, что могла служить столом и малой лавкой, лавы рядом, вдоль стены низкие лавы, лежанка, на стенах шкура медведя, других зверей, убитых на охоте. Вторая медвежья шкура на дощатом полу. Такие стали недавно делать. В простом жилище — полуземлянке пол был земляной. У входа отдельная каморка, рядом печь-очаг глиняная. К дому-срубу пристроили две пристройки — клети, там кладовые, комнатенки. Крыша утепленная, покрыта соломенными вязанками.
Мать выставила на стол уху, кашу, кувшин с квасом, половину каравая.
Потрапезничав, Вавула завалился на свою лежанку, что ближе к печи, потянулся:
— Хорошо!
Мать собрала утварь, смахнула со стола крошки и вышла. Ей еще надо было воды из родника натаскать. Все хозяйство в общине по традиции вели женщины. Мужики — добытчики, они работали на земле, охотились, рыбачили. Кто-то занимался ремеслом, больше бортничеством, резьбой по дереву, кладкой печей, отец Голубы — тот гончарил. У всех было дело. Без него не проживешь.
Вавула задремал. От дремы оторвал его отец:
— Не захворал?
— Не-е.
— Тогда не рано ли завалился спать?
— А чего делать-то?
— Не ведаешь? Жених тоже. А верши проверить? С бреднем по реке пройти?
— Так не голодный же год.
— То только Велесу вестимо. Подымайся и выходи на берег, да переоденься.
— Ладно, иду!
Вскоре сын с отцом (Заруба Дедил, не глядя на старейшинство в общине, работал, как все) на лодке-однодревке, выдолбленной