Русский купидон стр. 2
тридцать пять, не больше.
— Сима, мне девяносто четыре года…
— Можно подумать, мне меньше! Я вообще старше тебя.
— В таких случаях, как наш с тобой, минуты становятся величиной несущественной. Подлей водички, будь лапочкой.
— Аглаечка, рыбка моя, протяни клешню и возьми кувшинчик сама. Меня ломает вставать.
— Злая Симка!
— Эхе-хе! Сегодня опять никто из старых кошелок не выползет из дома. Видала «скорую»? Наверняка к Мельтешинским. Вера жаловалась на давление. Конечно, будет давление, если трескать по десять пирогов с луком!
— Симочка, а у нас остались котлеты, или закажем суши?
— Глашка! Сколько раз говорить, в суши полно глистов! Они же берут сырую рыбу! Вот когда Вадим Витальич повез меня на Дальний Восток и при мне итигилы делали красную икру…
— Сима, сколько можно? Я знаю эту историю наизусть, равно как и все остальные истории. Скажи, почему ты не разрешила Сереженьке поставить кондер в гостиную?
— Потому что кондер — это смерть для старой перечницы вроде тебя. Воспаление легких — и привет мартышке!
Аглая вздохнула и завела блеклые глазки к потолку.
— Сима, в нашем с тобой возрасте привет мартышке может произойти от чего угодно. А пуще всего от скуки. Нам ведь совершенно не о чем разговаривать. Вера заболела, у Александры Степановны гостят внуки, Женя села на свою вставную
челюсть и уехала в Москву…
— Как, прямо с челюстью в…
— Сима! Она уехала к стоматологу! Ей станут делать новые неродные зубы. Короче, плакали наши четверги…
Старушки печально примолкли, и тут можно быстренько пояснить: четверги в доме сестер Кулебякиных были святой традицией пожилых дам, населявших тихий поселок. Нечто вроде Дамского клуба. Или Бойцового… Во всяком случае, именно по четвергам особенно долго и мучительно икалось большинству «новых русских», населявших Кулебякино, потому что пенсионерки не стеснялись в выражениях и делились друг с другом буквально всеми сплетнями, которыми их снабжал окружающий мир. И вот уже неделю, из-за удушающей жары, свалившейся на среднюю полосу России, этот процесс заглох на корню. Ничего не происходило в поселке Кулебякино. То есть абсолютно.
Серафима решительно взмахнула веером.
— Надо заняться этим лично. Всколыхнуть, так сказать, общественность.
Аглая ехидно покосилась на сестру.
— Да? И как ты собираешься это сделать? Вылезти голой на крышу? Соблазнить участкового?
— Устами младенца и дурака глаголет истина! Нам нужен сексуальный скандал. Скандальчик. Скандалюшечка. Нечто вроде катализатора всего процесса.
— Сима! Я тебя не слушаю. Я вообще девица…
— Ты разнузданная эротоманка, Аглая Владимировна! Неужели ты могла даже в мыслях представить, что мы с тобой…
— Сима, прекрати. Что ты задумала?
— Пока не знаю. Маловато места, не развернешься. Был бы хоть областной центр, сошел бы коррупционный скандальчик. Или шантаж! Совращение малолетних главой администрации…
— …поселка Кулебякино. Ты свихнулась, Серафима.
— Ничего подобного. Я же говорю, у нас здесь это не пройдет, не тот масштаб. Не-ет, нам нужен скандал другого рода. Глубоко частный. ИНТИМНЫЙ. Если, конечно, ты понимаешь значение этого сложного слова.
— Не хами, Сима. Лучше приведи пример.
— Ну… Вот Эдик, например? «Все для дома и участка».
— И что Эдик?
— Может, он голубой?
— Эдик?! Ты точно чокнулась!
— Глашка! Эдик здесь совершенно ни при чем. То есть он на самом деле может быть кем угодно, но если правильно пустить слушок…
— Серафима! Мне стыдно за тебя.