Русский транзит стр. 752
нарочно! Просто она такая же. Маркировка, фирма. Ну?! Ведь на той, натуральной, ничего уже не запишешь – зря ли над ней лучшие кагэбэшные умы мудрили! А теперь все чин чином. Пусть над ЭТОЙ дискетой лучшие фебрильные умы мудрят. «Глубокое бурение»! Пусть прокрадываются изнутри, мозгуют. Боязно ведь просрочить обозначенные секунды. Откуда им знать, что ни хрена там не сотрется и не уничтожится?! Вот уж и в самом деле не сотрется: ни хрена, ни… до какой степени порнушные программы откровенны?! О, «Глубокое бурение», о! Ну да, шутка, если угодно, не самая изысканная, но ведь в том-то и штука – не шутка! Да не проснись во мне глубинный атавизм – сидеть бы мне сейчас под строгим призором в этих… «за- стэн-ках». То-то и оно…
Вот и молчу. И молчать буду. Молчанье – золото. Русское золото. И кто угодно, только не я оповещу: «У царя Мидаса ослиные уши!». Нет, увольте. Пусть им дядь-Гоша такой подарочек преподнесет: мол, ну ладно, уговорили! код вам? А вот код вам всем! С прицепом!
Так мы летели.
– Который нынче час? Сколько осталось, господа?!
– Минут сорок, граф. И – Шэннон.
– A-а! Чувствую – опять беременею! – загодя зазеленел Долгорукий, затеребил тошнотный пакет.
– Все чушь, судари мои! Главное – мы!
– И это прауильно! – очень похоже спародировал кто-то.
– У вас отклеилось, Алекс!
И кто-то, проходя мимо, не поленился, нагнулся и протянул мне квадратик бумаги. Очень знакомый. Очень. С такой знакомой липкостью на обороте. С чемодана слетел. Крепился-крепился, а вот – слетел. Марси. В аэропорту. Налепила. Да. Ну?
По-русски:
АЛКАЧШЕТЧКА! МЫ ТЕБЯ ЛУБИМ. ПРОСТЯЙ.
Главное – мы, как сказано кем-то у меня за спиной.
«Ты останешься». «Я НЕ вернусь». «Ты останешься».
Она плохо выглядела. «Судари мои! Господа! Если бы я был женщиной!..». «Пр-рапустите женщину с ребенком!!!». Марси – спецагент. Марси – сама еще ребенок! Ах да, ну да, ей же под тридцатник. МЫ ТЕБЯ ЛУБИМ…
ПРОСТЯЙ, распустяй!
– Александг’р! Пг’роблемы? – старичок-сверчок все-таки на удивление чуток.
– Никаких! – слишком уж горячо вскинулся я. – Выпьем, батя! Слушай, извини, у тебя не найдется сигарет?
– Извини, только «Мальбог’ро».
Сгодится.
Первый класс. Салон для курящих. Два года не курил. Хотя того же «Мальборо» – хоть задницей кури! А через пару-тройку часов – Москва. Найдешь там теперь «Мальборо», как же!
– Сядем в Москве и – «Беломорчику», «Беломорчику»!
– мечтательно прочирикал бодрячок-Долгорукий.
А «мой» контрабасист похлопал меня по руке и (все-таки при всей чуткости неверно истолковал):
– Не унывайте, Александг’р! Мы победим! Мы еще сыгг’раем!
– Ну тк, батя! Заколдырим еще
по одной?!
АЛКАЧШЕТЧКА! МЫ ТЕБЯ ЛУБИМ. ПРОСТЯЙ.
Давайте улыбаться друг другу. Ну тк! Пусть улыбка и несколько идиотическая. Оскал.
Что-то там в Москве? Если ОНИ предпримут штурм, то… то уже предприняли.
– А у меня сегодня премьера на Бродвее… – безэмоционально сообщил кто-то через два ряда от нас.
– Ну тк! Чего молчишь! Господа! Судари! Шампанского!
– Барышня, у вас… у нас есть шампанское?! Ну еще бутылочку! И еще! Так, и еще одну!
– Господа! Кто рискнет открывать шампанское в условиях почти невесомости?! Ржевский! Ржевский, где вы пропадаете?!
– А вы, молодой человек?! Ну?!
– Сейчас-сейчас. Я только докурю…
Грустен я был. Так мы летели. Гуси-лебеди.