«Сапер ошибается один раз». Войска переднего края стр. 81
пехотного командира, но нами в бою сапер распоряжался. Поэтому нас берегли, на штурмовку траншей не бросали. Кстати, когда под Шауляем мы наступали, то на танках сидели, после того как танки прорвались, немец стал кинжальным огнем отсекать пехоту. Со мной был старослужащий Старовойтов, он с 41-го года на фронте был. Смотрю, снаряд разорвался, он упал и меня за шинель тянет, говорит: «Давай быстрей в воронку!» Мы туда залезли, танки наши прошли, стрельба еще идет. Остались бы на танке, нас немцы точно поубивали бы. Там тоже практика важна на фронте. Старовойтов был ранен два раза, но выжил. Был еще такой Соколов в батальоне, с 41-го воевал, тоже был два раза ранен, но остался живой. Ему бабушка дала иконку заговоренную, он с ней не расставался.
— Как немцы вели наступление?
— Так же, как и мы, — цепью. Сначала идут танки, как и у нас, но у них пехота всегда была больше прижата к танкам, укрывалась от пуль и осколков. Мы эту немецкую тактику не перенимали, у нас самих, особенно к концу войны, тактика была лучше, чем у немцев.
— Что вы делали с извлеченными вражескими минами?
— Мы их взрывали, снова не использовали. После войны до самой демобилизации я под Ржевом разминировал минные поля, там столько всего было и столько погибших солдат, которые во время войны похорон не дождались. Там строили аэродром, а мин было видимо-невидимо.
— Какое было отношение к партии, Сталину?
— Я к Сталину относился очень хорошо, к партии отлично, сам был комсомольцем. В бой шли за Родину и за Сталина. Был такой лозунг, с ним в атаку поднимались. Для нас Сталин вообще был как что-то самое святое.
— Было ли вам что-то известно о больших потерях Красной Армии в первые годы войны?
— Нет, в оккупации немцы с нами не откровенничали, а в войсках такого не рассказывали. Если о таких вещах говорить, то в армии начнется паника. Хотя потери и к концу войны оставались большие, но ты солдат, в какой части служишь, только потери своей части и видишь, а так нет. По армии или даже дивизии потери никогда не оглашали, видимо, это было запрещено рассказывать.
— Когда вы находились в оккупации, слышали ли какие-то новости с фронта?
— У нас был один беглый военнопленный, жил у нас, старший лейтенант. Он с товарищем ходил в соседнюю деревню, где был какой-то приемник, по которому получали сводки Совинформбюро, приходил назад и рассказывал новости в деревне. И так он к нам до освобождения приходил. Перед самым освобождением полицаи поймали его и сразу без разговоров расстреляли. Второй, его товарищ, был ранен, но ушел, попал к партизанам и остался жив.
— Какое было отношение к старшим офицерам на фронте?
— Черняховский был наш командующий фронтом, я его видел, когда мы наступали в Восточной Пруссии. К нему в частях относились как к отличному офицеру, ведь это был самый молодой командующий фронтом. После него до конца войны нами командовал Василевский, это вообще великий человек, он же был начальником Генштаба Вооруженных сил. У нас командиром корпуса был Родимцев, он воевал в Испании, дважды Герой Советского Союза, хороший мужик. После войны мы стояли на полигоне под Хвастово, куда наши части регулярно