Сборник работ. Восьмидесятые стр. 25
зайти — землю вскопать, дом подновить. Связываться со школами, комсомольцами, их работу оживить. Подключить военкоматы, пусть в гвардейские части отбирают достойных, лучших. …А Дубинда? Зачислили бы Дубинду почетным матросом, под его портретом в казарме стояла бы заправленная кровать. Фамилия его на каждой вечерней поверке звучала бы первой… В общем, память должна жить в казармах, а не в бумагах.
Мы прогуливаемся по улицам, Барышев знакомит меня с городом, но я смотрю поверх домов, на крыши, туда, где воздвигнуты намертво, на века огромные буквы: «Слава советскому народу, борцу за мир», «Слава Военно-Морскому Флоту», «Слава советскому народу-победителю».
Лес, тропики бетонно-кирпичных слов на крышах. Что значит все это само по себе, не осененное живой памятью каждого из нас?
Мы прогуливаемся, и ни он, ни я еще не знаем, что скоро полк успешно отстреляет, второй год подряд будет признан лучшим на флоте, но пройдет декабрь, за ним январь, а дело так и не сдвинется.
Тихоокеанский флот1988 г.О личностяхСпециальный корреспондентЧетыре месяца назад, в середине весны, скончался Анатолий Абрамович Аграновский. Четверть века он проработал в «Известиях». Его перу принадлежит более двадцати книг, несколько повестей и киносценариев, по которым были сняты художественные фильмы. И все-таки читателю он ближе всего как очеркист. Аграновский и сам ценил в себе более всего — газетчика.
Книг или фильмов могло быть больше или меньше, не количество определяет величину, масштаб автора. Мастерство, дар — вот что оставил он нам в наследство. Исследователям еще предстоит изучать его творчество — это впереди, а сегодня мы расскажем читателям «Недели», каким мы его знали — журналиста и человека.
Москва, Пушкинская площадь, 5, «Известия». Прежде чем переступить порог этого дома, я примеривался к нему со стороны. Вот из подъезда выходят уверенные в себе люди, они ни в чем не сомневаются. Это они изо дня в день, уже много лет, учат меня, читателя, жить.
Они знают, видимо, что-то главное, чего не знаю я.
Через несколько недель и мне выпало стать их коллегой. Через старый коридор пятого этажа я шел к соседям — в экономический отдел, большая комната окнами на площадь была полна — разноголосица, гул; в сторонке, у стены, руководитель отдела убеждал собеседника:
— Ну, может быть, попробуете все-таки? А?
— Да нет. Нет, не получается.
Собеседник отвечал как-то застенчиво, мягко, растягивая слова. Ему объясняли, как можно повернуть материал, тут, кажется, и практикант мог понять.
— Не-ет,— снова виновато отвечал собеседник,— не-ет. Для «Недели», может быть, и вытяну, а для вас — нет!
Это меня и успокоило. И здесь не все всё умеют. К тому же непонятливый автор был постарше раза, может, в полтора.
— Кто это? — спросил я тихо у ребят.
— Аграновский!
Этому без малого двадцать лет…
Да, была середина шестидесятых годов, счастливейших в его жизни, и талант, и силы, и жизнь казались бесконечны. Уже написаны были «Письма из Казанского университета», «Столкновение», «Официант», уже прогремело только что «Открытие доктора Федорова!». Впереди были «Письма из Венгрии», «Вишневый сад», впереди было — «Бессмертие»… Бесконечность.
«Не получается» — первое слово, которое я услышал от него. В лучшую пору, в звездный час.
Сегодня, сейчас, когда Аграновского не стало, мы говорим